На опушке волшебного Морковного леса стоял невообразимый шум. Два десятка длинноухих комочков меха собрались под старым, покосившимся дубом, который местные ежи называли «Тот Самый Дуб». Собрание было экстренным. Причиной созыва стал вчерашний инцидент, когда Косой Трофим, зазевавшись на особо аппетитный одуванчик, едва не стал обедом для соседской лайки по кличке Гроза Садов.
Главным оратором, как всегда, выступал заяц Ухогор, получивший свое имя за характерную особенность — левое ухо у него было слегка надкусано еще в младенчестве собственным братом, что придавало ему вид бывалого ветерана, хотя трусил он больше всех.
— Братцы, — трагическим шепотом начал Ухогор, вращая глазами, — жизнь наша — сплошное расстройство. Мы дрожим, когда всходит солнце, ибо видно нашу серую шубку. Мы дрожим, когда наступает ночь, ибо выходят филины. Мы дрожим в обед, потому что тень от облака похожа на лисицу!
Зайцы понуро закивали, синхронно прижав уши к спине, отчего поляна стала похожа на слет любителей прилизанных причесок.
Маленький зайчонок Кузька, у которого правое ухо постоянно задиралось вверх, а левое смотрело строго в пол, тихо всхлипнул:
— Мам, я не хочу больше бояться. Сегодня меня попытался съесть даже ручной волнистый попугайчик из пятой квартиры. Он сказал, что я похож на переростка-семечку.
Обстановка накалялась. Запахло паникой. В толпе послышались истерические выкрики: «И от людей!», «И от собак!», «Даже енот-полоскун вчера посмотрел как-то недобро!».
В этот драматический момент из толпы выскочил заяц Афанасий, слывший в лесу интеллектуалом из-за привычки носить на носу снятое с огородного пугала пенсне без стекол. В лапах он держал смятый листок подорожника, на котором березовым соком были выведены замысловатые каракули.
— Я посчитал! — закричал Афанасий, протирая пустую оправу. — Математически! Вероятность быть съеденным в этом лесу стремится к ста процентам. Каждую минуту нас подстерегает тысяча сто пятьдесят две опасности, включая падение метеорита и случайное наступление на спящего медведя.
— Ужас! — хором ахнули зайцы.
— Как жить-то?! — взвыл Кузька.
— А никак, — мрачно резюмировал Ухогор, и на его морде отразилась та особенная заячья тоска, которая бывает только в момент осознания, что ты находишься в самом низу пищевой цепочки. — Я предлагаю кардинальное решение. Раз уж умирать — так быстро и всем вместе.
По толпе пронесся трепет. Ухогор эффектно выдержал паузу, повел надкусанным ухом в сторону ближайших оврагов, и выдал:
— Братцы, пойдемте топиться!
В наступившей тишине гулко ухнул филин где-то вдалеке, что было воспринято как знак свыше.
— А это не мокро? — робко поинтересовался Кузька, который не умел плавать.
— В этом весь смысл! — отрезал Ухогор. — Процесс должен пройти быстро и торжественно. Идем к Лесному Озеру. Оно глубокое, холодное и там живут окуни, которые скрасят наш последний путь.
Процессия выстроилась в колонну по одному. Впереди шествовал Ухогор с видом полководца, ведущего войско на решающий бой. За ним семенил Афанасий, на ходу пытавшийся вычислить коэффициент выталкивающей силы воды, чтобы красиво уйти под воду, а не бултыхаться. Основная масса зайцев двигалась в середине, периодически замирая и шарахаясь от пролетающих бабочек-капустниц.
— Смотрите, — шепнул один заяц другому, кивая на Афанасия, — вычисляет. Наверное, сейчас скажет, что мы что-то не учли.
— Какой же он у нас… того… слова такого не знаю, но что-то очень умное, — согласился второй, втягивая голову в плечи, когда мимо пролетел шмель, по звуку сильно смахивающий на бомбардировщик.
Путь лежал через Малиновый Овраг и поляну Странных Пней. Дорога была полна опасностей. Один раз ветка, упавшая с дерева, вызвала такую коллективную панику, что зайцы замерли статуями на целых пятнадцать минут, пока Ухогор лично не сходил и не обнюхал «врага». Ветка оказалась березовой, абсолютно мирной, но ее торжественно обозвали шпионкой и двинулись дальше.
На подходе к озеру ландшафт изменился. Стали слышны запахи тины, лягушачьих песен и вечной сырости. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в морковные и свекольные тона. Это придавало шествию эпичности. Зайцы выстроились на берегу, глядя на темную воду Лесного Озера. В середине водоема распускались кувшинки, а на листе сидел старый ленивый лягушонок кваква и тупо таращился в никуда, грея на солнце свое пупырчатое пузо.
— Итак, — провозгласил Ухогор, поднимая лапу в торжественном жесте. — Настал наш последний час. Прощай, коварный мир. Прощайте, морковные поля! Прощайте, овсяные опушки, куда нас больше никогда не пустят!
Зайцы зарыдали навзрыд. Кузька размазывал слезы по мордашке, которая стала мокрой и от того еще более забавной, чем обычно. Афанасий что-то чертил на песке, проверяя угол входа в воду.
— Чтобы уйти красиво, нужно синхронно прыгнуть на счет «Три», — скомандовал Ухогор. — Строимся! Приготовились! Раз!
Зайцы зажмурились.
— Два! — голос Ухогора сорвался на фальцет.
И в эту секунду, когда лапы уже напряглись для рокового прыжка, тишину разорвал звук, похожий на чмоканье ста резиновых сапог, вытаскиваемых из болота. А затем — серия громких всплесков. Бултых! Бултых! Бултых! Чавк!
Это лягушки. Обнаружив на берегу огромную, по их квакающим меркам, ораву ушастых зверей, они пришли в состояние дикого, панического ужаса. Дело в том, что лягушачья разведка сработала из рук вон плохо. Старый кваква, за кадром отвечавший за систему оповещения, вместо того чтобы предупредить сородичей об опасности, заснул прямо на дежурстве. Он просто тупо уснул, пуская носом пузыри. Когда же зайцы вышли на берег, тень от их массового скопления накрыла кувшинки. Проснувшийся кваква, увидев силуэты, по привычке принял их за огромных цапель, а остальные лягушата даже не стали разбираться — у страха глаза велики, а мозги работают медленно.
С криками «Спасайся кто может!», «Уши! Я видел уши!», «Они едят комаров, а потом примутся за нас!» лягушачье население озера сигануло в воду с такой скоростью, что прилегающий берег моментально покрылся радужной пеной. Прыгали все: от солидных мамаш-жаб с бородавками до едва оперившихся головастиков, у которых еще не выросли ноги, но желание жить уже перевесило законы биологии.
Зайцы так и застыли на краю берега, наполовину подогнув лапы для прыжка. Картина была сюрреалистическая: два десятка пушистых тел в позе «сейчаспрыгну», и вокруг — бурлящая от лягушачьих телодвижений вода, с редкими всплывающими пузырями воздуха и раскачивающимися кувшинками.
Первым зависшую паузу прервал, конечно же, Афанасий. Его ум, хоть и склонный к излишней панике и драматизму, обладал незаурядной способностью к анализу на грани абсурда. Он поправил пустую оправу на носу, нахмурил бровки так, что они почти съехались с усами, и громким, неожиданно трезвым голосом заорал:
— СТОЙТЕ, РЕБЯТА!
Заячий строй качнулся. Ухогор, который уже зажмурился, представляя торжественные похороны, от неожиданности открыл один глаз.
— Ты чего орешь, горе-математик? — возмутился он. — Мы тут, между прочим, трагически уходим из жизни. Не сбивай пафос!
— Погодите топиться! — закричал Афанасий, тыча лапой в центр озера, где все еще расходились круги. — Вы посмотрите на них! Вы видите эту картину?
Зайцы нехотя, один за другим, выпрямили лапы и уставились на воду.
— Ну, вода, — буркнул Кузька. — Мокрая. Холодная, наверное. Что такого?
— А лягушки где? — задал риторический вопрос Афанасий. — Вы видели, с какой скоростью они сиганули? Вы слышали этот визг? Они нырнули так глубоко, что, вероятно, сейчас уже стучатся в гости к донным ракам с просьбой о политическом убежище!
Присутствующие задумались. Действительно, секунду назад здесь была флегматичная болотная идиллия, а сейчас — словно ураган прошел. Ухогор почесал надкусанное ухо задней лапой. Это был его мыслительный процесс.
— И что с того? — спросил Трофим, тот самый, что едва не попал на обед к Грозе Садов. — Мало ли, у них там, может, зарядка. Или обед по расписанию.
— Какая зарядка?! — всплеснул лапами Афанасий. — Вы что, не поняли? Мы — вечные жертвы, кормовая база всего леса, несчастные пугливые существа, — только что до смерти напугали целое озеро! До. Смерти. Напугали.
Повисла пауза. Заяц Кузька медленно опустил поднятое ухо.
— То есть, — начал он, пытаясь сложить в голове картину мира, — получается, когда мы пришли… они подумали…
— Они подумали, что мы — страшные монстры! — подхватил Афанасий, потрясая подорожным листком. — Понимаете? Лягушачье житье, видно, еще хуже нашего! Они и нас боятся!
Эти слова произвели эффект разорвавшейся хлопушки с блестками. Заячья толпа, только что готовая коллективно низвергнуться в пучину отчаяния, внезапно замерла, а потом начала постепенно надуваться гордостью. Это было невероятное, пьянящее чувство. Чувство собственной значимости.
Трофим, который всегда ходил с видом побитой собаки, сейчас выпрямился, расправил плечи и грудь, отчего стал похож на пушистый бочонок. Если у зайцев бывает чувство собственного величия, то оно выглядит именно так.
— Я страшный! — прошептал Трофим сначала робко, а потом заорал во всю глотку: — Я — СТРАШНЫ-Ы-ЫЙ! Уши-и-ща какие! Ла-а-апищи!
Его крик отразился от водной глади. В ответ из-под кувшинки робко высунулся нос лягушонка-подростка, но услышав вопль, тут же юркнул обратно, подняв столб пузырей.
— Видали? — гордо сказал Трофим. — Я только крикнул, а подводный флот уже в панике.
Заяц Ухогор, ощутив, что инициатива уходит из его лап, попытался восстановить траурную атмосферу.
— Постойте, — пробасил он, — но это же лягушки! Они глупые. Это ничего не меняет. Лисы-то нас по-прежнему едят!
— Меняет! — заверещал Афанасий, запрыгивая на пенек, чтобы его было лучше видно. — Меняет саму концепцию! Понимаешь, Ухогор? В масштабах вселенной есть кто-то, кто боится нас. Это значит, что мы не самое дно пищевой цепочки!
— Не самое дно! Не самое дно! — радостно заскандировали зайцы, приплясывая.
Кузька, вдохновленный моментом, подбежал к кромке воды, посмотрел на свое отражение, оскалил два передних резца и зарычал. Вернее, издал звук, который должен был быть рыком, но из-за физиологических особенностей зайцев получилось что-то среднее между кашлем ежика и писком проколотого мяча.
Однако эффект был ошеломительный. От его «свирепого» взгляда маленький карасик, подплывший за хлебной крошкой, тут же дал задний ход и скрылся в водорослях, не разбирая дороги.
— Я — гроза карасей и ужас лягушек! — заважничал Кузька.
Философия, лежащая в основе собирательного образа «Тупой», в этот вечер дала трещину. Зайцы поняли простую истину: страх относителен. Беспомощность — понятие растяжимое. И если где-то в мире есть существа, готовые сигать в тину при виде твоей тени, жизнь не так уж безнадежна.
Но, как часто бывает в сказках, почивание на лаврах едва не привело к новой катастрофе. Зайцы настолько увлеклись самолюбованием и запугиванием лягушек (Кузька уже изобрел танец под названием «Зловещее топанье», а Трофим декламировал стихи собственного сочинения: «Выхожу я на опушку, напрягаю свои ушки, разбегайтесь-ка зверушки, а не то набью баклушки!»), что совершенно потеряли бдительность.
Тихий, вкрадчивый голос, раздавшийся из-за кустов малины, заставил их окаменеть:
— Действительно, кто тут гроза?
На поляну, мягко ступая на подушечки лап и облизываясь, вышла Лиса Патрикеевна. Главный авторитет по части заячьего мяса в округе. Она была стара, хитра, и у нее был уникальный талант появляться в самый неподходящий для зайцев момент. Ее рыжая шуба сияла в лучах закатного солнца, а хвост, по заячьим меркам, выглядел как огромное орудие страшного суда.
— Какие люди, — пропела Лиса медовым голосом, — вернее, зайцы. И все такие толстенькие, упитанные, самомнения полные штаны.
В мгновение ока вся храбрость испарилась, словно утренний туман. Те самые зайцы, которые секунду назад корчили из себя властителей Вселенной, превратились обратно в дрожащие комки шерсти. Сработал рефлекс, выработанный миллионами лет эволюции. Уши прижались, лапы вросли в землю.
— Мы… это… мы тут просто гуляем, — пролепетал Трофим, мгновенно забыв про «страшные лапищи».
— А мне показалось, что вы собрались топиться? — Лиса притворно зевнула, демонстрируя идеально острые клыки. — Я как раз мимо пробегала, думаю, дай загляну. Вдруг у кого-то нервный срыв, и он сам бросится в пасть к доброй тетушке Лисе, чтобы не мучиться.
В этот момент лягушачья популяция, услышав, что шум на берегу стих, начала осторожно высовываться обратно. Кваква, поняв, что проспал все на свете и это были всего лишь зайцы, а не цапли, чувствовал себя унизительно неловко.
— Тоже мне, монстры, — квакнул он, обращаясь к подруге-жабе. — Тупые зайцы, чесслово. Уши как лопухи, а гонору на целого лося.
Эта реплика, брошенная в тишине, долетела до ушей Ухогора. И тут в его голове, обычно заполненной паникой и рецептами морковных котлет, произошло короткое замыкание. Обида на Лису, стыд перед лягушками и остатки недавнего куража смешались в гремучую смесь.
Прежде чем Афанасий успел просчитать шансы на выживание, а Кузька — придумать новую нелепую причину для паники, Ухогор сделал шаг вперед. Его надкусанное ухо героически встопорщилось, хотя второе предательски висело.
— Мадам, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — вы называете нас глупыми, но взгляните на озеро.
Лиса скосила глаза на воду. Зрелище было действительно забавное: сотни лягушачьих глаз таращились на берег, полные страха и негодования одновременно.
— Там полно еды, — продолжил Ухогор, импровизируя на ходу. — Сочные, жирные французские лягушки. Деликатес! А вы тут с нами, жилистыми и нервными, время теряете. Где логика? Это же тупо — есть нас, когда под носом плавает ресторан высокой кухни.
Лиса на мгновение зависла. Аргумент был настолько неожиданным, что даже ее хитрый мозг завис на перезагрузку. Она перевела взгляд на воду, где жирный кваква, выпятив живот, пытался изображать из себя камень.
Зайцы, затаив дыхание, молились, чтобы сработало. Афанасий лихорадочно стучал пальцем по оправе, высчитывая углы бегства. Кузька закрыл глаза, а Трофим начал тихо икать.
Лиса сделала шаг к воде. Лягушки, видя приближающуюся смерть, подняли новую волну паники. Визг и бултыхание заглушили даже треск сверчков.
— А знаешь, Ушастый, — задумчиво произнесла Лиса, — а в этом что-то есть. Вы, зайцы, сегодня какие-то уж очень дерганые. Слишком много стресса для моего желудка. А лягушки… они лопаются так забавно.
С этими словами рыжая хищница изящно, по-кошачьи, начала подкрадываться к кромке воды, полностью переключив свое внимание на квакву. Тот, осознав, что его собственная тупость (сон на посту и смех над зайцами) привела к такой развязке, отчаянно сиганул в тину.
Зайцам второго приглашения не потребовалось. Без единого звука, единым пушистым вихрем, оставляя за собой только облачка пыли да утерянное Кузькой хваленое пенсне, они рванули в чащу леса. Это был не бег, это был спринтерский забег чемпионов по выживанию.
Бежали долго, петляя так, что даже старый Еж, знаток местных троп, не смог бы распутать их маршрут. Остановились только у Того Самого Дуба, где началось это безумное собрание. Дышали тяжело, бока ходили ходуном, но глаза у всех горели совершенно новым, неведомым ранее огнем.
— Уф, — выдохнул Афанасий, падая на мох. — С точки зрения статистики, мы все должны быть мертвы. Но мы живы!
— Живы! — радостно подтвердил Трофим.
— И мы не утопились! — добавил Кузька.
— И самое главное, — Ухогор обвел взглядом свою команду, — мы поняли важнейшую вещь. Всегда найдется тот, кто слабее. Даже если ты прыгаешь от каждого кузнечика, для лягушки ты — монстр. А когда очень страшно, иногда достаточно просто напомнить врагу, что в другом месте еда вкуснее и беззащитнее.
Мораль этой странной истории зайцы обсудили поздней ночью, греясь под сенью дуба.
— Знаешь, — сказал Кузька, жуя найденную корочку хлеба, — иногда нужно оказаться очень тупым лягушонком, чтобы понять, насколько тупо самому быть вечно напуганным.
— Не скажи, — ответил Ухогор, укладываясь спать и прикрывая надкусанное ухо лопухом, — тупость лягушек нас спасла, но и наша тупость могла бы нас погубить. Если бы пошли топиться, кто бы тогда напугал лягушек в следующий раз?
Афанасий, засыпая, вывел новую формулу на тыльной стороне лопуха: «Страх А, поделенный на Тупость Б, умноженный на наглость В, равен Жизни». Формула была так себе, но для заячьего лесного университета вполне тянула на докторскую диссертацию.
С тех пор в Морковном лесу перестали бояться всего подряд.
