Не с карт и лозунгов, не с дат из дневника,
Она растет из мелочей, что держишь на ладони:
Хрустящий дворник в шесть, кошачья тень с крыльца,
Пар молока у ларька, в котором ждут пельмени,
И свет костлявых лестниц, где пахнет краской и железом,
И чья-то дверь, глухая, но уверенная, своя.
Утро сочится в окна: троллейбус рвется к кольцу,
На проводах висит прозрачный холод,
В булочной режут хлеб, и сыплется крахмал,
Дежурный фельдшер пьет чай, читает мелкий шрифт,
Сосед-слесарь стучит без злости и без спешки,
И солнце трется о стекло, как рыжий кот о щиколотку.
В пути она звучит иначе. Вагон шуршит на стыках,
На станциях сквозняк ведет учет фамилий,
Старушка с узелком, где яблоки и соль,
Кондуктор отмечает города в своей тетради,
И каждая фамилия рифмуется с дорогой,
Где снег сдирает медь с табличек остановок.
У речки все короче разговоры и сапоги тяжелее.
Мосток дрожит, как смех, по доскам голым хлюпает вода,
Ведро, цепляясь, звенит о ржавый край колодца,
Парни ныряют в омут, где видно небо дном,
Бабушка вяжет шаль, считает петли терпеливо,
И чай со смородиной в стеклянной граненой кружке темнеет.
На севере зима не просит слушать. Там тишина крупнее.
Дизель гудит в порту, вороны спорят на мачтах,
Снег прогибает крышу и держит целый мир,
Лампочка в кухне теплая, как яблоко из печки,
Рыбак завязывает узел на веревке, коротко, уверенно,
И пахнет смолой от длинных до сумерек елей.
На юге соль заедает губы, янтарный солнечный мусор,
Рельсы у моря раскалены, как спелая айва,
Гудит верфь, слепят ночные дуги сварки,
В виноградниках синие осы застревают в сетке,
По вечерам дворы растут от смеха и цикад,
И вдруг становится легко молчать до поздней звезды.
В деревне баня на пригорке светит сбруей пара,
В сенях висит ключ, тяжелый, как привычка,
Печная заслонка вздыхает, скрипит табурет,
На лавке кисель остывает до терпения,
Колокол треснут, но несет в себе порядок
Дороги к полю, где рожь учится шуршать.
В городе завод глотает смены, отдает жар в окна,
Сажа сидит на пальцах, но свет упрямо белый,
Мальчишки бьют мячом об стену, рисуют мелом небо,
Сирена вечера усиливает пульс реки,
И в цеху у токаря рукоять верна,
Как имя, вырезанное ножом на парте в седьмом.
Ее язык нетороплив, как письма до вайфая:
Ладно, ну что ж, держись, приходи, спасибо.
Чернила в кляксах, тетрадь в косую линейку,
Ругательство с доброй хрипотцой на кухне,
Колыбельная, где путаются звуки, как ресницы,
И соль слезы, когда молчат и сразу понимают.
О ней не кричат с крыш. На буфете стоит рамка,
В ней серый взгляд, рубец по краю снимка,
На площади камень греется под снегом,
В списках тонкая строка держит целый дом,
И между двух дат тянется простая линия
Повседневной храбрости: работать, быть, прощать.
Здесь спутник режет небо тугой серебряной ниткой,
Здесь трактор ходит ровно, как строчка в тетради,
Девчонка пишет код, кивает ритму строк,
Парень лечит пса, считает пульс ладонью,
На крыше сушат флаги из полотенец и простынь,
И домофон приемлет пароли чужих голосов.
Если спросить меня, какой она на вкус,
Скажу: как яблоко с земли, где налипла пыль дорог,
Как хлеб в походном рюкзаке, слегка придавленный книгой,
Как утренний туман, что не готов уйти,
Как снег, который липнет к варежкам и времени,
Как слово мама, в котором все ключи.
И да, пускай так будет: этот стих про родину
Не вставит монумент в конце и фанфары в скобки.
Он ляжет на подоконник рядом с чаем и газетой,
Отправится в дорогу с термосом и хлебом,
Придет к тебе во двор и тихо сядет рядом,
Пока сирень шумит и чайник снова поет.
Еще скажу без позы: мой Стих про родину
Живет в привычке отвечать, когда зовут по имени,
В желании держать другому край тяжелой сумки,
В умениях смеяться после долгого дождя,
В том, что мы, споткнувшись, все равно шагаем дальше,
И слышим в темноте: я здесь, не бойся, я с тобой.
А если вдруг захочешь перечесть его с начала,
Он будет новым. Как окно, протертое платком,
Как запах крапивы на тропе к реке,
Как свет из детской, где уснули книги,
Как эхо, что вернет тебя в себя,
И в каждый день, где родина вписалась без чернил.
Вот мой отклик на простую просьбу, пусть останется таким:
Не громкий и не важный, но крепкий, как рукопожатие.
Пусть шелестит в кармане, как сложенная карта,
Пусть ложится на язык, как горький, нужный лекарь.
В нем нет границ, кроме дыхания и шага,
В нем ты и я. И вместе мы его живем.
