Гобелен в королевской сокровищнице изображал легендарную сцену: рыцарь в сияющих доспехах преклоняет колено перед девой в золотой короне. Элинор ненавидела этот гобелен. Каждое утро, проходя мимо него в библиотеку, она чувствовала, как выцветшие нити насмехаются над ней, шепчут о том, что её судьба предрешена, выткана такими же грубыми стежками, как и у сотен принцесс до неё. Ей было девятнадцать, и тиканье дворцовых часов, отсчитывающих время до её двадцатилетия, звучало для неё похоронным маршем. Указ короля, её отца, был ясен как горный хрусталь: принцесса, не избравшая супруга к двадцатой весне своей жизни, передаст право выбора Королевскому Совету.
Элинор не была капризным ребенком, мечтающим о свободе ради свободы. Она была серьезной девушкой с умом, острым, как обсидиановый нож. В то время как другие знатные дамы упражнялись в вышивании и музицировании, она штудировала труды по ирригации и геометрии, помогая отцу в проектировании новой системы акведуков для восточных провинций. Она знала, что мир за стенами замка сложен и не сводится к балам и куртуазной поэзии. И именно поэтому мысль о том, чтобы связать свою жизнь с одним из самодовольных принцев, приезжавших на смотрины, приводила её в тихое отчаяние. Каждый из них видел в ней лишь красивый, ценный приз, финальную точку в Quest’е за трон. Ни один не видел в ней инженера, мыслителя, человека.
Сегодняшний день обещал стать особенно утомительным. Герольд уже возвестил о прибытии принца Бертрана из Серебряных Пределов. Элинор поморщилась, поправляя простое, без излишеств, платье цвета индиго. Бертран. Он приезжал дважды. В первый раз он сравнил цвет её глаз с «искрящимся элем», а во второй — зачитал сонет собственного сочинения, в котором рифмовал «Элинор» и «пышный двор». Третьего визита она боялась больше, чем чумы.
— Ваше Высочество, — в библиотеку бесшумно скользнула леди Агнесса, её компаньонка, пожилая женщина с лицом, напоминающим печеное яблоко, и живым, проницательным взглядом. — Король просит вас в Малый Тронный Зал. Принц Бертран желает продемонстрировать «знак глубочайшего почтения и необоримой страсти».
— О, боги, — простонала Элинор, откладывая трактат о паровых механизмах. — Агнесса, он ведь не собирается делать это снова?
— Боюсь, что да, дитя, — вздохнула леди Агнесса, и в её голосе прозвучало искреннее сочувствие. Она была единственной в замке, кто, казалось, понимал истинную причину нежелания принцессы вступать в брак. — На этот раз он привел с собой «живое воплощение своего чувства».
С тяжелым сердцем Элинор направилась в Малый Тронный Зал. Её отец, король Магнус, добрый, но недальновидный правитель, сидел на троне, и его грузное тело выражало смесь нетерпения и надежды. Рядом с ним, на специальном возвышении, стоял принц Бертран — высокий, белозубый, с прилизанными волосами цвета соломы. Его камзол был расшит таким количеством жемчуга, что казалось, он светится изнутри. За его спиной, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял слуга с большим, накрытым бархатом предметом.
— Прекраснейшая Элинор! — воскликнул Бертран, завидев принцессу, и театрально прижал руку к сердцу. — С того самого мига, как мой взор впервые затуманился от вашей несравненной красы на прошлом балу Равноденствия, я не знал ни сна, ни покоя. Мое сердце, подобно вулкану, извергало лаву страсти, требуя выражения!
Элинор вежливо улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка не выглядела как оскал. — Принц Бертран, ваша… экспрессивность… поистине не знает границ. Что же привело вас к нам в этот раз?
— Моя любовь, — он выдержал драматическую паузу, — которая, подобно пустынной лилии, не может существовать без вашего одобрения. Узрите!
Слуга дернул за бархат, и ткань упала, открыв клетку. В клетке сидел невероятно грустный, облезлый грифон. Его перья, некогда золотистые, потускнели и висели клочьями, глаза слезились, а мощные крылья были бессильно сложены. От него исходил слабый, но отчетливый запах мокрой собаки и чего-то прокисшего.
— Это же грифон! — ахнул король Магнус, подавшись вперед. — Священный зверь Серебряных Пределов! Принц, это воистину царский дар!
— Именно, Ваше Величество! — просиял Бертран. — Этот величественный зверь — символ моей любви. Он силен, отважен и редок, как и мое чувство. Я назвал его Элидор, что значит «Звездное крыло». Он будет петь для вас по утрам! Они, знаете ли, поют, как соловьи.
Элинор подошла к клетке. Принцесса смотрела не на «подарок», а на страдающее существо. Грифон тяжело дышал, его клюв был покрыт каким-то белым налетом. Она сразу поняла, в чем дело. Это был не мифический дар, а результат преступной халатности. Ногти на его орлиных лапах отросли так, что загибались внутрь, мешая ходить. Крылья были стянуты грязной, спутанной веревкой, которая вросла в кожу. И, судя по запаху из клюва, он страдал от грибковой инфекции зоба — распространенная болезнь у домашних птиц, если их неправильно кормить.
— Где вы его взяли? — спросила она, и её голос был ледяным, как вода в горном ручье.
— В питомнике моего кузена, виконта де Фюме, — гордо ответил Бертран, не замечая её тона. — Он разводит исключительно редких тварей.
— Это не «редкая тварь», принц Бертран, — Элинор выпрямилась, её глаза метали молнии. — Это запущенное, больное создание. Вы привезли его ко двору не в знак любви, а как символ собственного самолюбования и невежества. Этот грифон при смерти.
В зале повисла гнетущая тишина. Король Магнус кашлянул.
— Элинор, дочь моя, боюсь, ты слишком драматизируешь. Это же легендарный зверь! Возможно, у них всегда такой… э-э… запущенный вид, чтобы им было легче маскироваться в горах?
— Нет, Ваше Величество, — твердо сказала принцесса. — Это не маскировка. Это жестокость. И я не приму этот дар. Как я могу доверить свое сердце мужчине, который не способен позаботиться о живом существе, которое он называет «символом любви»?
Бертран побагровел. Он не привык, чтобы его отвергали, а уж тем более — публично отчитывала какая-то девчонка.
— Вы… вы оскорбляете меня, принцесса! Это бесценный дар! Ваши слова — это оскорбление всему моему герцогству! Вы просто капризная девчонка, которая не понимает высокой политики и настоящей романтики! Мой отец узнает об этом!
— О, я непременно напишу ему подробное письмо, — парировала Элинор. — И приложу трактат по гигиене содержания хищных полуптиц. А теперь, если позволите, мне нужно спасать вашу «любовь». Леди Агнесса, прошу вас, позовите королевского ветеринара, мэтра Жерома, и велите приготовить теплую воду, чистые бинты и противогрибковую мазь из корня сандалового дерева. Принц Бертран, ваш визит окончен.
Пока ошеломленный принц, бормоча угрозы, покидал зал, Элинор уже открывала клетку. Она говорила с полуживым грифоном тихим, успокаивающим голосом. Птица-зверь смотрел на неё одним заплывшим глазом, и в этом взгляде не было агрессии — только бесконечная, вселенская усталость. Мэтр Жером, подслеповатый старичок, но большой знаток своего дела, явился быстро.
— Ох, и заразу же приволок этот индюк, прости господи, — прошамкал он, осматривая грифона. — Ногти нужно обрезать, веревку с крыльев снять, а в зоб… его же, небось, кормили сырым мясом со специями для пикантности? Вот, пожалуйста, грибок.
Вдвоем с мэтром Жеромом и леди Агнессой, которая мужественно держала грифону голову, принцесса провела несколько часов за работой. Она не брезговала грязью, сама промывала воспаленные раны, аккуратно срезала вросшую веревку. Её простое синее платье было испорчено, под ногти забилась грязь, на лбу выступила испарина. Но она была спокойна и сосредоточена. Впервые за долгое время она чувствовала себя на своем месте. Она не была «принцессой на выданье», она была целителем, инженером, спасающим сложный, уникальный механизм судьбы.
— Так-так, — мэтр Жером закончил смазывать клюв. — Жить будет. Но выхаживать его — задача не из легких. Нужен особый уход, диета и покой. И главное — ему нужен воздух. Свежий, горный воздух.
— Значит, мы отправимся в мою резиденцию в Оленьем Утесе, — решительно заявила Элинор. — Это на границе с восточным нагорьем. Там самый чистый воздух во всем королевстве.
Король Магнус был счастлив, что скандал улажен и никто не объявил войну, а его дочь наконец-то чем-то увлечена, пусть это и просто больной зверь. Он дал разрешение на поездку. Принцесса покидала столицу с чувством глубокого облегчения, словно сбрасывала с плеч гору. Рядом с её каретой, в специально оборудованном фургоне, ехал спасенный грифон.
Олений Утес встретил их прозрачным горным воздухом и вековой тишиной. Это был небольшой, но уютный замок, скорее охотничий домик. Элинор редко бывала здесь и сейчас с наслаждением вдохнула запах хвои и влажного мха. Уход за грифоном занял почти все её время. Она назвала его Фениксом, в пику тому пафосному имени, что дал ему Бертран, и в честь его новой, свободной жизни. Мэтр Жером присылал инструкции с почтовыми голубями, и принцесса неукоснительно им следовала.
Феникс поправлялся медленно, но верно. Сначала исчезла вялость. Потом начали отрастать здоровые, блестящие перья — цвета темной меди и кремового золота. Его глаза, когда-то слезящиеся, теперь смотрели ясно и пронзительно. Но была одна проблема. Грифон, величественное существо с телом льва и головой орла, отказывался летать. Когда Элинор выводила его на широкую, залитую солнцем скалу позади замка — идеальное место для взлета — он просто стоял, глядя на бескрайние долины внизу, и тихо, мелодично курлыкал. Это курлыканье было полно тоски, но не надежды. Механизм его души был сломан пленом.
Время, отпущенное ей отцом, таяло, как снег на весеннем солнце. До двадцатого дня рождения оставалось чуть больше месяца, а с ним приближался и ультиматум. Элинор отмахивалась от этих мыслей, словно от назойливых мух. Здесь, на Утесе, ее жизнь обрела простой и понятный ритм. Она чувствовала, что занимается чем-то настоящим, что ее действия имеют прямой, видимый результат.
Однажды вечером, когда солнце садилось за пики гор, окрашивая их в фиолетовый и оранжевый, в ворота замка постучали. Это был не почтовый голубь и не королевский гонец. Стражники впустили одинокого путника, просившего убежища на ночь. Так было принято в этих суровых краях.
Элинор, спустившаяся в главный зал, увидела мужчину. Он был облачен в дорожный плащ, покрытый пылью, и высокие сапоги. Его лицо, простое и открытое, было обветрено и тронуто загаром. В руках он держал странный инструмент, похожий на арфу, но с более длинными струнами. Рядом с ним на полу стоял большой кожаный тубус.
— Прошу простить за вторжение, леди, — сказал он, и голос его был глубоким и спокойным. — Я Калеб, картограф Её Величества. Выполняю поручение Академии Наук — составляю детальную карту восточных нагорий. Сбился с пути в предгорьях и был бы благодарен за кров и ужин.
— Картограф? — Элинор заинтересованно склонила голову. Впервые за долгое время перед ней стоял мужчина, который не сверкал бриллиантами и не декламировал сонеты. Человек дела. — Это очень почтенное занятие. Вы должны знать геометрию, тригонометрию, астрономию…
Калеб улыбнулся, и от уголков его глаз разбежались морщинки. — Без них, леди, я был бы бесполезным бродягой, а не королевским картографом. Горы не прощают ошибок в расчетах.
После ужина, который прошел в удивительно приятной беседе о проекции Меркатора и проблемах измерения высот, Элинор пригласила Калеба осмотреть замок. Когда они вышли на скалу, Феникс был там. Он стоял, как обычно, глядя во тьму, пронизанную звездами.
— Боже правый! — выдохнул Калеб, остановившись как вкопанный. — Это же… это правда грифон!
— Его зовут Феникс, — тихо сказала принцесса. — Он не летает. Его сломали.
И она рассказала историю его спасения. Калеб слушал молча, не перебивая, и в его взгляде, обращенном на Элинор, читалось нечто большее, чем простое восхищение красотой. Там было признание. Признание равного.
— Вы дали ему исцеление, принцесса, — сказал он наконец. — Но, возможно, вы не дали ему мотива. Зачем ему лететь, если здесь, на земле, у него есть еда, покой и ваша забота? Птица летит, потому что чувствует зов неба, зов гнезда, которое нужно построить на самой высокой скале, порыв ветра, который зовет в путь. Он сидел в клетке целую вечность. Его дух разучился слышать этот зов.
— Но как его пробудить? Я пробовала и приманку на уступе, и крики хищных птиц…
— Возможно, дело не в приманке, — Калеб задумчиво посмотрел на тубус у себя в руках. — Можно попробовать нарисовать ему небо.
Идея была безумной и прекрасной. На следующее утро они принялись за работу. Калеб, используя свои навыки черчения, набросал на огромном куске пергамента не просто карту, а схему воздушных потоков. Он нарисовал восходящие теплые течения, «дороги ветров», которыми пользуются орлы. Принцесса, с её инженерным складом ума, мгновенно поняла его идею и дополнила её. Она рассчитала углы атаки крыла, необходимые для взлета с уступа, начертила траекторию первого, самого важного рывка в небо. Она объясняла это Фениксу не словами — она водила его клювом по линиям на пергаменте, показывала на настоящие облака, парящие над долиной, имитировала свист ветра. Калеб в это время играл на своей странной арфе — инструмент назывался эолова арфа, и её звуки были не просто музыкой, а точной имитацией завывания ветра в горных ущельях.
Прошел день, второй, третий. Феникс наблюдал за их действиями с живым любопытством. В его глазах больше не было пустоты. Он начал разминать крылья — огромные, медные, каждое перо которых теперь блестело здоровьем. Он ходил за Элинор по пятам, словно огромный преданный пес, и часами слушал «ветряную» музыку Калеба.
На пятый день, когда небо было особенно синим, а ветер — устойчивым и сильным, они вышли на скалу в последний раз. Элинор развернула пергамент. Калеб заиграл на эоловой арфе мелодию, полную стремительного, зовущего ввысь ритма. Феникс посмотрел на рисунок, перевел взгляд на небо, затем на Элинор. Принцесса улыбнулась, и в её глазах стояли слезы.
— Лети, — прошептала она. — Пожалуйста, лети. Там твой дом.
Грифон издал громкий, пронзительный клекот, который эхом разнесся по горам. Он разбежался, его мощные лапы оттолкнулись от камня, огромные крылья, хлопнув с оглушительным шумом, расправились, поймали поток воздуха, который так точно описал Калеб. И он полетел. Неуклюже, неровно, но полетел, набирая высоту, превращаясь в золотую точку на фоне бездонной синевы. Его клекот теперь звучал торжествующе.
Элинор и Калеб стояли на скале, глядя в небо. В этот момент не было ни принцессы, ни безродного картографа. Были два человека, чьи умы и сердца соединились в общем порыве, и стали свидетелями второго рождения. А Феникс, покружив над утесом, вдруг спикировал вниз и, громко хлопая крыльями, сел прямо перед ними. В его когтях было зажато нечто, сверкающее на солнце. Он аккуратно положил предмет к ногам Элинор.
Это был кристалл горного хрусталя невероятной чистоты, внутри которого, словно живая искра, пульсировал крошечный сгусток света. Калеб, сведущий в горных породах, ахнул.
— Это же Звездное Сердце! — воскликнул он. — Легендарный минерал, который грифоны достают из самых глубоких пещер. Говорят, он способен усиливать любой свет до яркости солнца. Он бесценен! Это… это знак высочайшей преданности. Грифон дарит его только тому, кого считает своей стаей.
Элинор взяла кристалл в руки. Он был теплым и словно вибрировал. В этот момент она поняла, что время вышло. Завтра она должна была вернуться в столицу. Завтра начинался последний отсчет до её дня рождения. Завтра она снова станет принцессой, которую хотят выдать замуж. Калеб, словно прочитав её мысли, убрал арфу и тихо сказал:
— Мой путь лежит обратно через столицу. Я должен передать свои карты в Академию. Если позволите, я составлю вам компанию в дороге.
Возвращение в столицу было горько-сладким. Калеб был рядом, и это наполняло дни тихой радостью, но вечерами, оставаясь одна в своей комнате, Элинор ощущала, как на неё снова надвигается тень неизбежного. Королевский Совет напомнил о себе, прислав официальный список из десяти кандидатов, отобранных для «Финального Смотра». Все они были людьми благородных кровей и безупречной репутации. И ни одного из них она не знала. Ни один не чертил с ней траектории полета, не играл на эоловой арфе, не возвращал к жизни сломанную душу.
Торжественная церемония была назначена во внутреннем дворе замка, украшенном флагами и цветами. Десять принцев и герцогов в парадных одеждах стояли шеренгой, похожие на выставку дорогих породистых скакунов. Элинор, бледная и сосредоточенная, сидела на троне рядом с отцом. В руках она держала кожаный тубус, который незаметно передал ей Калеб перед началом.
Король Магнус, сияя, встал и произнес речь, полную туманных метафор о процветании королевства, союзах и династическом долге. Затем настал её черед. Принцесса должна была огласить свой выбор.
Она встала. Воцарилась полная тишина. Все взгляды были устремлены на неё. Элинор смотрела на море жадных, любопытствующих или равнодушных лиц. И вдруг, за их спинами, у входа во двор, она увидела одинокую фигуру в простом плаще…
