Вступление
В каждой детской комнате есть место, куда игрушки попадают, когда ломаются. Это не мусорное ведро и не тёмный чулан. Это — Ящик Ожидания. Там игрушки лечат друг друга, вспоминают весёлые игры и иногда… очень громко ссорятся. Потому что быть сломанным — это не больно. А вот быть неправильно понятым — очень обидно.
Глава первая. Кто живёт в ящике (и почему злится)
В самом дальнем углу детской комнаты, за плюшевым креслом и под красной машинкой, стоял синий пластиковый ящик. На боку у него красовалась надпись: «ПОЛОМАННЫЕ». Но если бы кто-то прислушался, он услышал бы странные звуки.
— Бр-р-р-р-р! — сердито гудел Механ-Злюк, сломанный робот. Когда-то он умел ходить, стрелять конфетти и говорить «Привет, я твой друг!». Теперь он стоял на одной ноге, а его единственный глаз… болтался на лбу. Прямо посередине лба! Мама приклеила его туда в прошлую субботу, потому что «так быстрее».
— Ти-и-и-хенько, — прошептала Лялька Тихо-Писк. Она была резиновой уточкой, но пищать умела только если её очень-очень сильно сжимали. Потому что её клюв однажды оторвали и приклеили задом наперёд. Теперь Лялька дула воздух не в дудочку, а себе в затылок.
— Я не тихенько! Я громко! — заныл Ноев Коврик. Это был грустный пазл. У него не хватало одного кусочка — самого важного, посередине. Без него коврик не мог собраться в целую картинку. — Меня вчера хотели склеить скотчем! Скотчем, вы представляете?!
Лялька Тихо-Писк посмотрела на своих соседей. Робот с глазом на лбу. Пазл с дырой. Уточка, которая пикает затылком. И ещё десяток таких же: плюшевый заяц с одним ухом, машинка без двух колёс, кукла с причёской в разные стороны.
— Друзья, — тихо-претихо сказала Лялька. — Мы не просто сломанные. Мы — неправильно починенные. Нас чинят, когда торопятся. И от этого нам ещё хуже.
— И что же делать? — прогудел Механ-Злюк.
Лялька закрыла глаза. И выдавила из себя крошечный, еле слышный: «Пи-и-и…»
Это означало: «Я знаю ответ».
Глава вторая. Тайна Мастера-на-Часик
Лялька Тихо-Писк рассказала им историю, которую слышала от старой заводной мышки. Оказывается, в каждом доме живёт Мастер-на-Часик. Это не человек и не волшебник. Это — папины руки. Да-да, самые обычные папины руки, которые умеют закручивать гайки, пришивать пуговицы, клеить крылья самолётикам и даже чинить будильники.
— Но у этих рук вечно нет времени! — всхлипнул Ноев Коврик. — Папа говорит: «Сейчас, завтра, потом».
— Потому что они не слышат нас, — ответила Лялька. — Чтобы Мастер-на-Часик пришёл, нужно подать особый сигнал. Очень громкий. Но не криком.
Механ-Злюк зажужжал своим единственным мотором:
— А чем? Хвостом вилять? Глазами хлопать?
— Звуком, — прошептала уточка. — Звуком «Ж-Ж-Ж». Как дрель. Как папина машинка для стрижки волос. Как шмель, который залетел в банку с вареньем.
— Ж-Ж-Ж? — переспросил коврик. — Но я умею только «Ш-Ш-Ш», когда меня трясут.
— А я умею «Дзынь-дзынь-дзынь», — добавил робот. — Но не ж-ж-ж.
Лялька хитро прищурилась (насколько это вообще возможно резиновой уточке):
— По одному — нет. А все вместе — да. Если мы все зажужжим одновременно, получится настоящий ремонтный звук. И папины руки прибегут.
— А вдруг нет? — испугался пазл.
— Тогда мы останемся такими навсегда, — сказала Лялька. — С клювом в затылок и глазами на лбу.
В ящике повисла тишина. Даже сломанный будильник перестал тикать от волнения. А потом Механ-Злюк сказал:
— Я согласен. Бр-р-р и Ж-Ж-Ж!
Глава третья. Самый громкий писк на свете
Игрушки готовились целый вечер. Пока дети ужинали, а мама поливала цветы, в синем ящике происходила репетиция.
Лялька Тихо-Писк была дирижёром. Она вставала на самую высокую коробку (из-под папиных гвоздей) и показывала клювом, когда начинать.
— Механ-Злюк, ты будешь басом. Жужжи низко-низко, как большой шмель.
— Ж-ж-ж-ж-ж-ж, — попробовал робот. У него из уха вылетела искра. Красиво!
— Ноев Коврик, ты шелести своими кусочками. Пусть будет «ШЖ-ШЖ-ШЖ».
Пазл зашевелился, и из него посыпались разноцветные детальки.
— Теперь все вместе, — скомандовала уточка. — Только тихонечко. Это репетиция.
И они зажужжали. Сначала робот: «Ж-ж-ж». Потом коврик: «ШЖ-ШЖ-ШЖ». Потом сломанные машинки загудели моторами, кукла заскрипела шарнирами, а плюшевый заяц просто надул щёки и засопел «Ф-ф-ф-ф». Получилось очень похоже на работающую дрель.
— Отлично! — пискнула Лялька. — Теперь ждём вечера. Когда папа придёт с работы и сядет диван.
Они ждали. Сначала было страшно. Потом скучно. А потом Ноев Коврик потерял ещё одну деталь (самую угловую) и заплакал, и ждать стало невыносимо.
— Пора, — сказала Лялька. — Все готовы? На счёт три.
— Раз!
Заяц прижал одно ухо.
— Два!
Робот включил свой последний аккумулятор.
— Три!!!
И пятьдесят три сломанные игрушки зажужжали так громко, как только могли.
Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж-Ж!
У Ляльки от натуги отклеился бантик. У Механ-Злюка задымилась спина. У Ноева Коврика сложились все кусочки в одну кучу. А звук летел по коридору, заворачивал на кухню и лез в уши.
И папа услышал.
Глава четвёртая. Операция «Клей»
Папа сидел на диване с газетой. Там было написано что-то про гвозди и молотки. Но вдруг он отложил газету.
— Что это? — спросил папа. — Сосед сверлит стену? Нет, поздно. Ж-Ж-Ж…
Он встал и пошёл на звук. Мимо кухни. Мимо ванной. Мимо детской. И остановился у синего ящика.
— Ого, — сказал папа. — Да тут целый оркестр.
Он заглянул внутрь. И увидел пятьдесят три пары грустных, злых и отчаявшихся игрушечных глаз. А посередине, на коробке из-под гвоздей, стояла маленькая резиновая уточка с клювом на затылке.
— Ты? — удивился папа. — Ты так громко пикаешь?
Лялька из последних сил сжалась и выдавила: «Пи-и-и».
Это означало: «Помоги нам, пожалуйста. Не быстро. А правильно».
Папа сел на пол. Посмотрел на Механ-Злюка с глазом на лбу. Покачал головой.
— Кто же так клеит? — сказал он. — Глаза — в глазницы. Это же правило номер один.
— А клюв? — прошептала Лялька.
— Клюв — на лицо. А не на затылок, — папа засучил рукава. — Объявляю Операцию «Клей»! Приготовить суперклей, ножницы, изоленту и… терпение.
И началось самое волшебное.
Папа сначала нашёл все потерянные детали. Даже ту, от Ноева Коврика! Она закатилась под батарею. Потом он аккуратно, очень аккуратно, снял глаз с лба у робота и переставил на место.
— Вот так, — сказал папа. — Теперь смотри вперёд. Гордо.
Механ-Злюк посмотрел. И впервые за три месяца не зажмурился.
Папа отклеил Лялькин клюв. Перевернул. Приклеил правильно. Уточка глубоко вздохнула и… пикнула! Обычно! Громко! Радостно!
— Пи-пи-пи-пи-пи! — запела она.
А потом папа собрал Ноев Коврик. Кусочек за кусочком. Он не торопился, не клеил скотчем, а подбирал каждую детальку. Когда последний кусочек встал на место, коврик сверкнул всеми цветами.
— Я целый! — закричал он. — Я — целый коврик!
Папа чинил игрушки до самой ночи. Он пришил зайцу ухо, прикрутил машинке колёса, расчесал кукле причёску. А когда закончил, сказал:
— Вы не просто игрушки. Вы — особенные. У каждого из вас есть история. И эти шрамы — не стыдно. Это память о том, что вы выжили.
Глава пятая. Самые любимые шрамы
На следующее утро дети проснулись и ахнули. Робот ходил по комнате и говорил: «Привет, я твой друг!» Уточка плавала в тазу и оглушительно пикала. Коврик лежал на полу и показывал красивую картинку.
— Мама! Папа починил всех! — закричал малыш.
Но игрушки знали секрет. Папа не просто починил их. Он увидел их. Понял. Не торопился. И теперь у Ляльки на клюве осталась маленькая трещинка. У робота — царапина на боку. У пазла — чуть потёртый уголок.
И эти шрамы стали их самым любимым местом. Потому что каждый раз, когда дети их гладили, они вспоминали: нас любят даже такими. И особенно — такими.
Заключение
С тех пор в ящике для поломанных игрушек никто не живёт. Потому что если что-то ломается, папа берёт клей, усаживается на пол и говорит: «Ну-ка, показывайте, что у вас болит». А Лялька Тихо-Писк больше никогда не пикает затылком. Она пикает сердцем. И звучит это так: «Пи-и-и. Я здесь. Я нужна. И я — любимая».
Н.Чумак
