Когда малыш сыт, счастлив и его животик мягкий, как облачко, в самом центре этого животика, глубоко-глубоко, там, где пупок хранит свою тайну, рождается волшебный звук.
Звук этот похож на смешинку, переливающуюся всеми цветами радуги. Он звенит, как колокольчик, но слышат его только те, кто умеет слушать животиком. Называется этот звук — Агуша. Да-да, не имя даже, а целая песня. И живёт Агуша в пупочном домике, который называется Пупо-сити.
В Пупо-сити есть главная улица — Извивальная, дома-желудочки, сады-кишечки и центральная площадь Переваривалка. А над всем этим величеством возвышается Пупочная Башня, где несёт службу сама Тётя Втяни-Животик.
Тётя Втяни-Животик была хранительницей. Представьте себе строгую, но очень добрую мышь в крошечном мундире с золотыми пуговками. Она постоянно ходила вдоль пупочного коридора и приговаривала:
— Втя-а-ани животик! Не выпячивай! Агуша должна пройти свободно!
И все слушались. Потому что когда Агуша вылетает из пупка наружу, малыш смеётся, мама улыбается, и даже старый дедушкин кресло начинает скрипеть от удовольствия.
Но однажды случилось нечто ужасное.
Утро началось как обычно. Тётя Втяни-Животик проснулась, протёрла свои очки-луковки (потому что от них всегда плачут, но она привыкла), и отправилась на обход.
— Ну-с, — сказала она, постукивая золотой ложечкой по пупочному звонку. — Агуша, выходи! Пора петь!
Тишина.
— Агуша-а-а! — позвала она погромче.
Ни звука.
Тётя Втяни-Животик нахмурилась. Она подошла к самому краю пупка — туда, где начинается Выходная Дверца. Дверца была закрыта. Заперта. И изнутри доносилось странное хихиканье.
— Тревога! — закричала Тётя Втяни-Животик так громко, что в соседних кишечках проснулись все витаминки. — Агуша пропала!
Из Переваривалки прибежали витаминки — жёлтые лимонные человечки в оранжевых штанишках. Из Желудочного Замка вылетели ферменты — синие сверкающие мотыльки. Даже молочные зубки, которые ещё только собирались расти, застучали в своих десновых кроватках.
— Что случилось? Кто украл? — загалдели все.
— Тишина! — скомандовала Тётя Втяни-Животик. Она вынула из кармана мундира волшебную слуховую трубку (обычная воронка, но очень чистая) и приложила к пупочной стенке.
И тут она всё поняла.
В животе поселился Щекотун Бок-Щекотайка.
Это был не просто тролль. Это был тролль-хулиган, тролль-конфетолюб, тролль, который терпеть не мог дисциплину. Он выглядел так: маленький, лохматый, рыжий, с ушами как у летучей мыши, с лапами, которые постоянно тянулись куда-то щекотать. А главное — у него был огромный мешок за плечами, в который он собирал всё самое вкусное.
— Вылезай! — приказала Тётя Втяни-Животик.
Из-за пупочной складки высунулась рыжая морда с хитрющими глазами.
— Не вылезу, — сказал Щекотун. — Здесь тепло. Здесь вкусно. И тут есть Агуша!
Он вытащил из-за спины бедный, испуганный звук — маленький светящийся шарик, который отчаянно звенел, но не мог вырваться.
— Отпусти Агушу немедленно! — закричала Тётя.
— А вот и не отпущу, — захихикал Щекотун. — Она теперь моя. Я её в свой мешок положу, и буду по ночам слушать. А все ваши «агу» буду сам говорить. Агу-агу-агу! — противно захихикал он. — Слышите, как здорово получается?
Это было ужасно. Звук был фальшивый, скрипучий, похожий на скрип несмазанной карусели. Витаминки закрыли уши. Ферменты попадали в обморок. Даже молочные зубки перестали стучать.
— Что же делать? — прошептала старшая витаминка по имени Цитрусина.
Тётя Втяни-Животик задумалась. Она открыла Справочник Пупочного Хранителя — толстую книгу с картонной обложкой, которую ей подарила ещё её бабушка, бабушкина бабушка и прабабушка пупка. Листала, листала, и на странице 333 нашла маленькую приписку, сделанную дрожащими чернилами:
«Если в животе завёлся Щекотун — не корми его сладким. Не корми вкусным. Не корми тем, что он любит. Иначе он вырастет и станет Икотным Великаном — а это уже совсем страшно. Выманить его можно только ОДНИМ способом…»
Дальше буквы размылись, будто кто-то пролил молоко на страницу.
— Что за способ? — закричала Тётя. — Что за способ?!
Она принюхалась. Страница пахла… манной кашей. С комочками.
И тут Тётя Втяни-Животик поняла.
— Слушайте меня все! — объявила она. — Никаких конфет! Никакого печенья! Никакого сладкого компота!
— Как? — ужаснулись витаминки. — Совсем-совсем?
— Совсем-совсем! — твёрдо сказала Тётя. — И даже мороженого не давать.
Щекотун, который подслушивал из-за угла, сначала замер. Потом его рыжая морда вытянулась, как у пса, у которого отобрали сосиску.
— Вы чего? — заныл он. — А как же конфетки? А как же пироженки? Я же ради этого сюда и пришёл!
— А никак, — строго ответила Тётя. — У нас теперь новый режим питания.
И она громко, на весь Пупо-сити, скомандовала:
— Подать Ложку Нелюбимой Каши!
Тишина наступила такая, что было слышно, как в соседней квартире у аппендикса скрипнула дверца.
Никто не шевелился. Витаминки переглядывались. Ферменты спрятались под листочки. Даже молочные зубки застыли.
— Я сказала — Ложку Нелюбимой Каши! — повторила Тётя таким голосом, что пупок сам собой слегка втянулся.
И тогда из самой дальней кладовки, где хранилось всё, что не любят маленькие дети, выкатилась Маленькая Серебряная Ложечка. На ней сидела Каша. Обыкновенная манная каша. С комочками. Серенькая, склизкая, совершенно неаппетитная.
— Ну вот, — сказала Тётя, беря ложечку. — Сейчас я её съем.
— Что?! — заорал Щекотун, выскакивая из своего укрытия. — Вы с ума сошли? Это же гадость!
— Именно, — кивнула Тётя. — И поэтому ты её терпеть не можешь. А я сейчас её съем. И засмеюсь.
— Зачем смеяться-то? — не понял тролль.
— А затем, — сказала Тётя, открывая рот, — что Агуша рождается только от сытости И от смеха. Но не от любого смеха, а от смеха ВОПРЕКИ. Когда смеются над тем, что обычно не смешно. Вот тогда Агуша становится такой сильной, что вышибает любую пробку!
Она отправила ложку каши в рот.
Прожевала.
Не поморщилась.
И потом — засмеялась.
Сначала тихонько: «Хи-хи». Потом громче: «Ха-ха». А потом так раскатисто и звонко, что весь Пупо-сити затрясся.
И в этот самый момент из глубины животика, из того самого тайного места, где жила настоящая Агуша, вырвался ЗВУК.
Это был не просто звук. Это была песня.
Она вылетела из-под руки Щекотуна, разорвала его мешок, пронеслась по Извивальной улице, сшибла с ног всех витаминок, подхватила ферментов, как ветер листья, и ударила в Пупочную Дверцу.
Дверца распахнулась.
Агуша вылетела наружу.
И вместе с ней — о ужас и радость! — вылетел Щекотун. Его закрутило, завертело, протащило через все кишечные тоннели, вышвырнуло вверх по пищеводу, и на выходе изо рта… он превратился в обычную отрыжку.
Да-да. Самую обычную. Крошечную. Безобидную.
— Упс, — сказала отрыжка и исчезла, потому что отрыжки долго не живут.
А Агуша?
Агуша вылетела из пупка малыша и запела. Она пела про кашу с комочками, про смелую тётю в очках-луковках, про рыжего глупого тролля. Она звенела так громко и весело, что мама рассмеялась, папа подпрыгнул, а кошка на подоконнике прищурилась и сказала: «Мур-агуша».
С тех пор каждое утро, ровно в восемь часов, в пупочном домике снова слышится песенка. Тётя Втяни-Животик надевает мундир, протирает очки, берёт свою слуховую трубку и спрашивает:
— Агуша, ты здесь?
И Агуша всегда отвечает:
— Агу-агу-агу! Конечно здесь! Я же теперь пою каждое утро. Ведь если в животе живёт смех и немножко нелюбимой каши, никакой Щекотун не страшен.
А вы, кстати, сегодня смеялись?
Н.Чумак
