На самом обычном столе, в самой обычной комнате, за самым обычным диваном — ну, то есть не за диваном, а на столе, хотя иногда и за диваном тоже, если упадёшь — в общем, там жил Жмурка.
Жмурка был скотч. Не просто скотч, а скотч-невидимка. Такая прозрачная липкая лента, которой люди склеивают порванные тетрадки, вешают на стену воздушные шарики и раз в год случайно приклеивают себе к пальцу, после чего ходят и трясут рукой, приговаривая: «Ну и липучка!»
Но Жмурка был особенным. Он так долго лежал на столе — целых три года, восемь месяцев, две недели и ещё один день с утра понедельника, — что научился становиться прозрачным настолько, что его не видел никто.
Совсем никто.
Ни Даша, которая вечно искала скотч, чтобы заклеить дыру на рюкзаке. Ни Миша, который говорил: «Да где этот скотч вечно валяется?» — и проходил мимо Жмурки в двух миллиметрах. Ни даже кот Бублик, который, как известно, видит в темноте всё, включая то, чего вообще нет.
Жмурка лежал на столе и был совершенно невидим.
Проблема была только одна.
Он забывал, где находится.
— Не то чтобы я терялся, — объяснял Жмурка сам себе, а разговаривать больше было не с кем, потому что его не видели, — но я… ну… приклеиваюсь не туда. Понимаешь?
Сам себе он кивнул. Сам себе он не понял, но сделал вид, что понял, потому что воспитанный скотч не перебивает самого себя.
И вот однажды утром (а было это в четверг, потому что в четверг случаются самые странные вещи) Жмурка проснулся и, как обычно, не помнил, где он.
— Так, — сказал он осторожно. — Я — скотч. Это я помню. Я — прозрачный. Это тоже помню. А где я — не помню.
Он чуть-чуть приподнял свой край — того самого края, который отмотался ещё прошлой весной, когда Миша пытался заклеить дырявый аквариум (аквариум в итоге пришлось выбросить, и рыбки переселились в супницу, но это уже другая история).
— Похоже на стол, — прошептал Жмурка. — Хотя в прошлый раз я тоже думал, что это стол, а это оказалось дно коробки с конструктором. Три дня потом отклеивался от пластмассовых кирпичей. Очень унизительно.
Он решил действовать. Осторожно, сантиметр за сантиметром, Жмурка пополз вперёд. Он был длинный — ну, как скотч, то есть когда его много, он длинный, а когда мало — короткий. Сейчас его было достаточно, чтобы обмотать кошачий хвост полтора раза, но недостаточно, чтобы заклеить дыру в аквариуме (к счастью, потому что рыбки были уже сыты по горло переездами).
Он полз и прислушивался.
Где-то слева чайная чашка постукивала о блюдце. Где-то справа звенела муха, которая пыталась вылететь через закрытое окно и никак не могла понять, что стекло — это не невидимый скотч, а стекло. Где-то снизу пахло пылью и засохшим пластилином.
— О, пластилин! — обрадовался Жмурка. — Значит, я на письменном столе. Потому что пластилин бывает только на письменном столе. И в карманах. И в волосах. И на коте. Но в основном на письменном.
Он ускорился. Он полз быстрее, напевая себе под нос песенку, которую сочинил сам:
— Я скотч-невидимка,
Прозрачный, как слеза.
Меня никто не видит,
И это — чудеса!
Но только вот беда:
Куда ползу — туда
Приклеюсь неизбежно,
А нужно бы — не туда!
Песенка была не очень рифмованная, потому что рифмовать слова очень трудно, когда ты одновременно ползёшь и ищешь, куда бы приклеиться.
И тут он нашёл.
Что-то тёплое, пушистое и очень-очень недовольное.
— Потрясающе, — прошептал Жмурка. — Точно стол. У стола есть тёплые пушистые места. Я приклеюсь.
Он приклеился.
Тёплое пушистое недовольное дёрнулось. Издало звук, похожий на «Мря-я-я-ууу!», и с такой скоростью рвануло в сторону, что Жмурка даже не понял, что произошло. Он летел, приклеенный к кошачьему хвосту, а кот Бублик носился по комнате, пытаясь понять, что за невидимая гадость преследует его сзади.
— Отцепись! — орал Бублик на кошачьем языке, что означало примерно то же, что и на человеческом, только с добавлением шипящих звуков. — Отцепись, желеобразный призрак!
— Я не призрак! — кричал Жмурка, болтаясь на хвосте. — Я скотч! Я очень полезный скотч! Я могу заклеить твою миску, если она треснула!
— Моя миска не треснула! — вопил Бублик, влетая под диван. — А если бы и треснула, я бы лучше ел из тапка, чем дал приклеить к ней тебя!
Они носились так целых семь минут и сорок три секунды, пока Жмурка не отклеился сам — от усталости. Он шлёпнулся на пол и лежал, пытаясь вспомнить, где находится.
— Пол? — неуверенно спросил он. — Или потолок? В прошлый раз я перепутал пол с потолком и приклеился к люстре. С люстры свесился — очень красиво получилось. Правда, потом пришла Даша и сказала: «Откуда на люстре скотч?» А я лежал прямо над её головой, и она меня не видела.
Жмурка вздохнул. Если бы он был обычным скотчем, жёлтым или синим, или даже в крапинку, его бы заметили. Отклеили бы и положили на место. Но он был невидимкой, а невидимок, как известно, никто не ищет, потому что про них забывают. А про него забывали даже те, кто его создал — ну, то есть те, кто купил этот самый скотч в магазине три года назад.
«Мама, купи скотч», — сказала тогда Даша.
«Зачем тебе скотч?» — спросила мама.
«Рюкзак порвался».
И они купили. Обычный скотч-невидимка в жёлтой упаковке с синей полоской. А потом упаковка потерялась, скотч остался лежать на столе, и с тех пор его никто не видел.
Кроме одного существа.
— Ты опять приклеился к коту? — раздался сверху голосок. Тоненький, чуть шипящий, с лёгким запахом лаванды и ещё чего-то химического, но приятного.
Жмурка прищурился (скотчи обычно не щурятся, но Жмурка был необычным). На краю стола стоял пузырёк. Не простой пузырёк, а пузырёк лака для волос. Синий, блестящий, с колпачком, похожим на шляпу фокусника. На боку у него было написано: «Воздух-Пшик. Экстра-фиксация. Без слез».
— А, это ты, — сказал Жмурка. — Привет, Воздух-Пшик.
— Привет, невидимка, — ответил пузырёк. Он был единственным на всём столе, кто видел Жмурку. Почему? А потому что пузырьки лака для волос сами немножко волшебные. Они пшикают не просто лаком, а маленькими облачками, которые делают видимым то, что не видно. Правда, работает это только полсекунды, но Воздух-Пшик был очень внимательным и успевал заметить.
— Я приклеился? — спросил Жмурка.
— Ты приклеился, — подтвердил Воздух-Пшик. — К коту. В который раз.
— В который раз, — печально согласился Жмурка. — Я не хотел. Я думал, это стол.
— Кот не похож на стол.
— А если закрыть глаза? — робко спросил Жмурка.
— У тебя нет глаз, — напомнил пузырёк.
— Это всё усложняет, — вздохнул Жмурка. Он полежал ещё немного, потом осторожно спросил: — Слушай, ты умный. Ты пузырёк. Ты много видел. Ты можешь мне сказать, как мне найти себя?
Воздух-Пшик задумался. Это у него получалось хорошо, потому что внутри у него была жидкость, которая, если взболтать, начинала думать пузырьками. Он взболтнулся.
— Чтобы найти себя, — сказал он медленно, — нужно стать видимым. А чтобы стать видимым…
— Я знаю, — перебил Жмурка. — Нужно, чтобы кто-то меня увидел. Но меня никто не видит, потому что я невидимый. А я невидимый, потому что меня никто не видит. Это круг.
— Не круг, — возразил пузырёк. — Это спираль. Спираль хуже, потому что в круге можно ходить вечно, а в спирали ещё и голова кружится.
Он замолчал. Потом взболтнулся снова, сильнее.
— Знаешь, что разрушает невидимость? — спросил он таинственным голосом.
— Что?
— Чих.
Жмурка удивился так сильно, что чуть не отклеился от пола.
— Чих?
— Чих! — повторил Воздух-Пшик с воодушевлением. — Обычный человеческий чих! А ещё лучше — дружный детский чих! Чихая, люди выпускают из себя такой мощный поток воздуха, что всякая прозрачность сдувается, как паутина. Я это точно знаю.
— Откуда?
— Меня однажды поставили на полку рядом с перцем, — сказал пузырёк. — И пришёл Миша. И понюхал перец. И чихнул так сильно, что с меня слетела наклейка с ценой. И я стал видимым для всех! Ну, то есть я и так видимый, но наклейка была невидимая? Неважно. Важно другое: чих работает!
Жмурка замер. А потом медленно, очень медленно, приподнялся на своём липком краешке.
— Ты хочешь сказать, что если кто-то на меня чихнёт…
— Ты станешь жёлтым! — торжественно объявил пузырёк. — Ярко-жёлтым, как солнце! Как жёлтая краска! Как лимон, который лежит в холодильнике уже три недели и всё ещё жёлтый, потому что лимоны не синеют! Ты будешь виден всем!
— Но кто на меня чихнёт? — спросил Жмурка. — Меня же никто не видит.
— Ах, — сказал пузырёк и немного сдулся (в переносном смысле, потому что сдуться физически он не мог — он же пузырёк с лаком, а не шарик). — Об этом я не подумал.
Они помолчали. Тишину нарушал только кот Бублик, который наконец остановился и теперь вылизывал свой хвост с выражением глубочайшей обиды.
И тут раздался голос. Третий.
— Я, кажется, что-то вспомнил.
Голос был сухой, скрипучий, с лёгким запахом дерева и грифельной пыли. Он исходил из-под стопки тетрадей, где, зажатый между «Английским в фокусе» и тетрадкой по математике, лежал он.
Карандаш.
Но не простой карандаш, а Огрызок Памяти. Самый короткий карандаш в мире, который помнил всё. Не потому, что был умным, а потому, что его так назвали. Когда-то давно он был длинным жёлтым карандашом с ластиком на конце. Им писали диктанты, рисовали карты сокровищ и даже один раз подписали открытку бабушке. Но потом его сточили. Остался маленький огрызок длиной с мизинчик первоклассника. И этот огрызок обладал удивительной способностью: он помнил всё, что было написано и нарисовано с его помощью.
— Ты что-то вспомнил? — спросил Воздух-Пшик, поворачиваясь к карандашу (насколько пузырёк может повернуться, если он круглый).
— Да, — проскрипел Огрызок Памяти. — Я вспомнил, что у детей есть перец. Тот самый перец, который Миша однажды нюхал. Он стоит на кухне, в шкафу, на средней полке, за банкой с гречкой.
— Перец! — воскликнул пузырёк. — Точно! Перец вызывает чих!
— Но как дети узнают, куда чихать? — спросил Жмурка. — Если меня не видно?
Огрызок Памяти задумался. На его затупленном кончике появилась крошечная морщинка — так карандаши думают, когда у них нет головы.
— А что, если… — начал он. — Что, если положить перец на скотч? То есть на тебя? Дети увидят перец, парящий в воздухе. Они подумают, что это волшебство. Подойдут. Понюхают. И чихнут именно туда, куда нужно.
— Гениально! — зашипел Воздух-Пшик. — Только одно но.
— Какое?
— Если дети увидят перец, парящий в воздухе, они сначала подумают, что это волшебство, а потом решат, что это галлюцинация, а потом позовут взрослых, а взрослые скажут, что перец не может летать, и уберут его обратно в шкаф. План провалится.
— Тогда… — Огрызок Памяти напрягся так сильно, что чуть не сломался. — Тогда нужно, чтобы перец оказался у них в носу без всякого парения.
— Как?!
— А никак. — Карандаш вздохнул. — Я ничего умнее не придумал.
Жмурка лежал на полу и слушал. Ему было грустно. Целых три года, восемь месяцев, две недели и ещё один день с утра понедельника он был невидимкой. Он приклеивался к кошачьим хвостам, к подошвам тапок, к носкам, которые Миша разбрасывал по комнате, к забытым бутербродам, к мокрым полотенцам и даже один раз — к лбу спящего папы (папа потом умывался целый час и всё спрашивал: «Что это за липкое место у меня на лбу?»). Он устал. Он хотел, чтобы его увидели. Хотя бы раз. Хотя бы на секунду.
И тут дверь открылась.
В комнату вошли Даша и Миша.
— Не могу найти скотч, — сказала Даша, роясь в ящике стола. — Мне карту заклеить нужно.
— Карту? — переспросил Миша. — Ту самую, которую мы рисовали прошлым летом?
— Да. Она порвалась. Прямо посередине, там, где крестик.
Жмурка вздрогнул. Карта сокровищ! Он её помнил. Точнее, он её не помнил, потому что он ничего не помнил, но сейчас он вдруг почувствовал, что это важно. Очень важно.
Он не знал, откуда взялось это чувство. Может быть, оттого, что он лежал рядом с этой картой целую неделю прошлым августом, пока дети искали скотч по всему дому и так и не нашли. Карта лежала на столе, порванная пополам, а Жмурка лежал рядом, невидимый, и не мог помочь, потому что никто его не видел.
— Я должен, — прошептал он. — Должен их найти. Должен стать видимым. Хотя бы для того, чтобы заклеить эту карту.
Он посмотрел на пузырёк. Посмотрел на карандаш. Те двое смотрели на него — один невидимого, второй тоже невидимого, но оба знали, что он здесь.
— Перец, — сказал Жмурка. — Где перец?
— Кухня, — проскрипел Огрызок Памяти. — Средняя полка. За гречкой.
— Я не доползу, — сказал Жмурка. — Отсюда до кухни — три комнаты, коридор и ещё одна дверь. Я заблужусь на второй минуте. Я приклеюсь к пылесосу. Или к батарее. Или к тому, что лежит под батареей.
— Тогда… — Воздух-Пшик вдруг засверкал. — Тогда я сделаю это.
— Ты?
— Я пузырёк, — гордо сказал Воздух-Пшик. — Я могу пшикнуть. Я пшикну в сторону кухни, и ветерок от моего лака донесёт запах до детей. Запах перца. Не сам перец, а его запах. Дети пойдут на запах. Возьмут перец. Принесут сюда. И тогда…
— И тогда они чихнут, — закончил Жмурка.
— Именно! — Пузырёк расправил свои невидимые плечи (то есть просто стал выглядеть гордым). — Но мне нужна помощь. Огрызок, ты помнишь, как пахнет перец?
— Я помню всё, — ответил карандаш. — Перец пахнет острым. И немного деревом. И ещё чем-то, от чего щиплет в носу.
— Достаточно, — сказал Воздух-Пшик. — Приготовьтесь.
Он закрыл глаза (хотя у него не было глаз) и сосредоточился. Потом он начал трястись. Сначала мелко, потом сильнее, потом так, что стекло зазвенело.
— Воздух-Пшик… — начал было Жмурка.
— Шшшшш! — зашипел пузырёк.
И вдруг — ПШИК!
Из его колпачка вырвалось облако. Не просто облако, а облако с двойной фиксацией, без слёз и с ароматом «морской бриз». Оно полетело в сторону кухни, тонкое, прозрачное, почти невидимое — как раз такое, чтобы никто не заметил.
И случилось чудо.
Даша, которая как раз рылась в ящике стола, вдруг подняла голову.
— Ты чувствуешь? — спросила она у Миши.
— Что?
— Пахнет… перцем. Откуда-то из коридора.
Миша принюхался. Глаза у него стали круглыми.
— Правда! — сказал он. — Идём!
И они пошли. На кухню. К средней полке. За банкой с гречкой.
А Жмурка остался лежать на полу и ждать. Сердце у него стучало — если бы у скотча было сердце, оно бы точно стучало. Но у него не было сердца, поэтому просто весь моток мелко-мелко вибрировал.
— Волнуешься? — спросил Огрызок Памяти.
— Очень, — признался Жмурка. — А вдруг не получится? Вдруг они чихнут не на меня?
— Чихнут, — уверенно сказал карандаш. — Я всё помню. Когда я лежал на столе в прошлом году, Миша чихнул на тетрадку по истории. Тетрадка стала мокрой, но не стала жёлтой. А ты станешь жёлтым. Потому что ты — скотч. А скотчи от чиха становятся жёлтыми. Это закон природы.
Из коридора послышались шаги. Дети возвращались. У Даши в руке была маленькая белая баночка. На ней было написано: «Перец чёрный молотый».
— Зачем мы его взяли? — спросил Миша. — Мы же не готовим.
— Сама не знаю, — ответила Даша. — Просто захотелось. Может, понюхать?
— Нюхать перец? Ты с ума сошла.
— А ты боишься?
— Ничего я не боюсь. Давай сюда.
Миша взял баночку, открыл крышку и осторожно понюхал.
Ничего не произошло.
— Фу, ерунда, — сказал он. — Обычный перец.
Даша забрала баночку и тоже понюхала. Тоже ничего.
— Странно, — сказала она. — На кухне пахло сильнее.
И тут Жмурка понял. Воздух-Пшик своим пшиком донёс только запах. Но сам перец был здесь, в комнате. И он не действовал, потому что его нужно было… что? Вдохнуть? Распылить?
— Чихни на меня! — отчаянно прошептал Жмурка, но дети его не слышали.
— Я знаю! — вдруг сказал Огрызок Памяти. — Я всё вспомнил! Перец нужно бросить в воздух! Чтобы его частички летали!
— Как? — спросил пузырёк.
— А вот так!
Карандаш из последних сил оттолкнулся от стопки тетрадей и кубарем покатился к баночке с перцем. Он толкнул её своим затупленным кончиком. Баночка качнулась. И упала.
Крышка отскочила.
Чёрный молотый перец высыпался на пол. Прямо на Жмурку.
На несколько секунд ничего не произошло. А потом ДАША ЧИХНУЛА.
— А-а-а-АПЧХИ!
За ней МИША:
— А-А-А-АПЧХИ-И-И-И!
И тут же, в ту же секунду, в тот же самый момент, на полу проявилось нечто. Жёлтое. Яркое. Блестящее. Скотч. Скотч-невидимка перестал быть невидимкой.
Он лежал на ковре, весь в чёрных перчинках, и был похож на солнечного червячка, который только что проглотил горошину перца.
— Смотри! — закричала Даша. — Скотч!
— Где? — спросил Миша, вытирая слёзы.
— Вот же! Жёлтый! На полу!
Миша наклонился. И правда. Скотч. Самый обычный скотч-невидимка, который невидимкой больше не был. Он был видимым. Настоящим. Ярко-жёлтым, как одуванчик.
— Откуда он взялся? — удивился Миша. — Я же его обыскался!
— И я, — сказала Даша. — Он что, упал?
Она подняла моток. Жмурка был тяжёлым — не физически, а от счастья. Он лежал в Дашиной ладони и чувствовал тепло. Его видели. Его наконец-то видели!
— А карта? — спросил Миша. — Мы же хотели карту заклеить.
Даша развернула на столе большой лист бумаги. Это была карта сокровищ. На ней были нарисованы пальмы, пираты с повязками на глазах, череп с костями и в самом центре — большой красный крестик. Но карта была порвана ровно посередине. Прямо по крестику.
— Дай скотч, — сказал Миша.
Даша отмотала кусочек. Жмурка почувствовал, как его край отрывается от мотка — больно, но приятно. Потому что теперь его отрывали не просто так, а для дела.
Миша приложил полоску скотча к порванному месту. Аккуратно, ровно, как учил папа.
— Готово, — сказал он.
Карта сокровищ снова стала целой. Крестик снова стал крестиком. Пальмы снова стали пальмами. А пираты — ну, пираты остались пиратами, потому что они никуда не девались.
И в этот момент Жмурка почувствовал то, чего не чувствовал никогда за три года, восемь месяцев, две недели и один день с утра понедельника. Он почувствовал, что он нужен.
Совсем не потому, что его увидели. А потому, что он помог.
Даша положила моток скотча на стол. На самое видное место — рядом с подставкой для ручек и маленькой керамической совой, которую Миша слепил в третьем классе.
— Теперь я буду знать, где он лежит, — сказала Даша.
— Я тоже, — кивнул Миша. — Он жёлтый. Его не потеряешь.
Кот Бублик залез на стол, понюхал скотч и презрительно отвернулся. Хвост у него больше не лип к невидимым предметам, и это его полностью устраивало.
А вечером, когда дети ушли ужинать, на столе остались трое.
— Ну что, — сказал Воздух-Пшик. — Получилось?
— Получилось, — прошептал Жмурка. Он лежал на видном месте и впервые не боялся, что его кто-то не заметит. — Спасибо вам.
— Не за что, — проскрипел Огрызок Памяти. — Я всё помню. Я запомню этот день навсегда.
— И я, — сказал пузырёк. — Хотя я пузырёк, и у меня нет памяти. Но я буду пшикать в честь этого события каждый день. С утра. По одному разу.
— Не надо, — испугался Жмурка. — А то дети опять чихнут. И я стану прозрачным.
— Не станешь, — уверенно сказал Огрызок Памяти. — Потому что теперь ты знаешь свой секрет. Прозрачность приходит от одиночества. А когда тебя видят и любят, ты становишься жёлтым навсегда.
Жмурка ничего не ответил. Он просто лежал на столе и смотрел, как за окном зажигаются фонари. А в его липкой, скотчевой душе было тепло. Потому что быть видимым — это не про цвет. Это про то, что ты кому-то нужен. Даже если ты всего лишь моток скотча на письменном столе.
И с тех пор в этой комнате больше никогда не теряли скотч. Потому что Жмурка лежал на самом видном месте, жёлтый, как солнце, и каждое утро здоровался с пузырьком лака для волос и коротким карандашом, который помнил всё на свете.
А если вам когда-нибудь покажется, что скотч на вашем столе немножко светится в темноте — знайте: это он улыбается. Просто скотчи улыбаются по-своему. Светом.
Н.Чумак
