Когда солнце закатывается за крыши и в комнатах зажигаются ночники, весь мир становится другим. Исчезают взрослые с их важными разговорами, прячутся дневные заботы, и наступает время тех, кого никто не видит, но кто живёт совсем рядом — между складками, в пустотах подушек и в шелесте простыней.
В одной детской кровати, уютной и тёплой, обитала Щекоталка.
Никто никогда не видел её целиком, потому что она была сделана из того же самого, из чего шьют пододеяльники, — из мягкого, почти живого хлопка. Днём она лежала в самых глубоких складках, похожая на забытый носок или скомканный край наволочки. Но ночью, когда пятилетний Петя зарывался носом в подушку и веки его становились тяжёлыми, как две маленькие черепахи, Щекоталка начинала своё дело.
Она была длинной. Очень длинной. Тонкой полоской ткани, которая умела вытягиваться и сжиматься, как гармошка. На её конце росли три упругих ворсинки — не жёстких, не колючих, а таких, от которых сразу хочется дёрнуть ногой и захихикать.
Именно это Щекоталка и любила больше всего на свете.
Она медленно выползала из-под одеяла у самых ног. Тихонько, как разведчик, — шшшш, только самый краешек слышен. Потом замирала. Потом — раз! — и ворсинки касались Петиной пятки.
Петя во сне дёргал ногой и улыбался. Потому что в этот самый момент ему снилось что-нибудь смешное: например, что его нос превратился в огурец, а мама поливает его из лейки. Или что папа танцует польку с пылесосом. Или что кот Мурзик надел шляпу и читает газету.
— Хи-хи-хи, — бормотал Петя во сне.
— Фыр-фыр-фыр, — тихонько отзывалась Щекоталка, потому что она не умела говорить как люди, но умела издавать этот забавный звук, когда была довольна.
Щекоталка не была злой. Ни капельки. Она не щекотала до икоты и не мучила детей по ночам. Ровно три щекотки на каждую пятку, всего шесть за ночь, — и Петя видел самые чудесные, самые смешные сны во всём доме. А если Петя смеялся во сне, то и Щекоталка была счастлива, и вся постель была счастлива, и даже половицы под кроватью тихо поскрипывали от удовольствия.
Но однажды в доме появилась Она.
— Смотри, какой красивый пододеяльник! — сказала мама, разворачивая блестящую коробку. — Гладкий, белый, накрахмаленный. Как в отеле!
— Ура! — сказал Петя и даже не подозревал, какая беда пришла в его кровать.
А беда была немаленькая. И гладкая. И очень, очень накрахмаленная.
Звали эту беду Гладкая Беда, и она прибыла из прачечного королевства, где всё должно было скрипеть от чистоты и хрустеть от порядка. Она не выносила складок. Ненавидела мятость. И больше всего на свете боялась… смеха.
Потому что от смеха крахмал трескается.
В первую же ночь, когда Петя заснул и Щекоталка выползла из своих убежищ, Гладкая Беда взбесилась. В прямом смысле — зашелестела, завертелась, стала натягиваться и расправляться с такой силой, что у Щекоталки чуть не отвалились ворсинки.
— Немедленно прекратить! — прошипела Гладкая Беда своим крахмальным шёпотом. — Никаких складок! Никаких скомканностей! Идеальное натяжение! Гладь! Прямота! Порядок!
Щекоталка опешила. За всю её долгую постельную жизнь (а жила она в этой кровати уже три года, четыре месяца и двенадцать ночей) никто никогда не говорил с ней таким тоном. Даже старый матрас, который иногда бурчал по утрам, что у него «ломит пружины», был вполне вежливым.
— Но я же щекочу для снов, — пискнула Щекоталка. — Чтобы Петя видел смешное. Это полезно!
— Бесполезно! — отрезала Гладкая Беда и дёрнулась так, что чуть не сбросила одеяло на пол. — Сон должен быть ровным, как наглаженная простыня. Никаких эмоций! Никакого хихиканья! Только покой. Только порядок. Только… крахмал.
С этими словами она выбросила вперёд нечто ужасное.
У Гладкой Беды не было рук, но была Утюжная Сила. Откуда-то из её крахмальных недр появился маленький, но очень грозный утюжок-невидимка, который начал разглаживать всё вокруг. Он проутюжил складку на левом боку — и она исчезла навсегда. Он прошёлся по правому краю — и простыня застонала от боли.
— Ааа! — закричала простыня, которую звали Гладкая Беда? Нет, простите. Простыню звали… а у неё и не было имени до этого дня. Просто Простыня. Но когда утюг невидимки прошёлся по ней, она вдруг поняла, что у неё есть характер, и заорала на всю комнату: — Меня Гладят! Спасите! Я не хочу быть плоской!
Так Простыня получила своё имя: Гладкая Беда? Нет, не путайте. Гладкая Беда — это пододеяльник. А простыня стала называть себя… ну, об этом чуть позже.
Щекоталка ринулась вверх по одеялу, уворачиваясь от утюжиной силы. Она сжималась в комок, вытягивалась в нитку, прыгала со складки на складку, но Гладкая Беда была быстрой и злой.
— Я тебя отглажу! — шипел пододеяльник. — Я тебя отпарю! Ты станешь такой же гладкой, как я, и будешь лежать смирно!
— Ни за что! — крикнула Щекоталка и нырнула в подушку.
Но это была не та подушка, в которой спал Петя головой. Рядом лежала другая — декоративная, на которую никто не клал голову, потому что она была слишком нарядной. Но именно в ней обитал тот, кого боялись даже старые одеяла.
Подушечный Король Мнун-Соня.
Он лежал в самой середине нарядной подушки, как желток в яйце, и его главным занятием было… мять. Он любил мяться сам, любил, чтобы мяли его, и считал, что глажка — это величайшее зло во Вселенной.
— Ваше Мнущее Величество! — запыхавшись, пропищала Щекоталка, влетая в королевство подушки. — Там! Там Гладкая Беда! Она хочет всех разгладить! Она уже напала на Простыню!
Король Мнун-Соня открыл глаза. У него не было настоящих глаз, конечно, — у подушек нет глаз. Но у него была одна большая пуговица на боку, которая служила ему и глазом, и короной, и всем сразу.
— Крахмал, значит? — медленно проговорил Король, и его пуговица сверкнула в темноте. — В моём королевстве? Глажка в моём королевстве?
Подушка под ним заволновалась. Все её перья зашевелились, как солдаты перед битвой.
— Слушайте приказ! — Мнун-Соня поднялся на своих невидимых подушечных ногах. — Объявляю войну Глажке! Всем постельным принадлежностям — приготовиться к битве за Мятость!
Весть разнеслась по всей кровати быстрее, чем сползает одеяло с нетерпеливого ребёнка. Услышали старые наволочки, которые помнили ещё прабабушкины подушки. Услышал матрас, который вздохнул всеми своими пружинами. Услышало байковое одеяло, которое мирно дремало в ногах. И даже услышал плюшевый заяц, который валялся на полу, но в постельные дела не вмешивался — у него были свои заячьи войны.
Гладкая Беда тоже услышала.
— Война? — её крахмальный голос стал ещё более скрипучим. — Хорошо. Я вас всех выглажу. Я из вас сделаю идеальное постельное бельё. Вы будете лежать стопочкой в шкафу и не пищать!
Она выбросила Утюжную Силу на полную мощность. По кровати прошла волна горячего воздуха — не обжигающего, но такого, от которого все складки начинали распрямляться, даже те, которые не хотели.
Первой в бой ринулась Простыня.
— Я больше не позволю себя гладить! — закричала она. И теперь у неё наконец появилось имя, потому что всё в этой сказке получает имена, когда совершает поступок. — Отныне я — Простыня Гладкая Беда! Нет, подождите. Я — Простыня Негладкая Беда? Тьфу. Я — просто Беда. Для тех, кто гладит. Зовите меня: Гладкая Беда? Ай, запуталась…
— Зови себя Гладкая Беда! — крикнул ей кто-то из наволочек. — Им пусть будет стыдно!
— Нет, — вдруг твёрдо сказала Простыня. — Я — Простыня Мятая Свобода. Да. Вот как меня зовут.
И она накинулась на пододеяльник с такой яростью, что тот отступил на два сантиметра. Но Гладкая Беда (теперь это имя окончательно закрепилось за пододеяльником) была сильна. Очень сильна. Её крахмальная броня хрустела, как свежий снег.
— Фыр-фыр! — раздалось вдруг сзади.
Это Щекоталка поняла, что в лобовой атаке они проигрывают. У Гладкой Беды была Утюжная Сила, а у них — только мятые бока и добрые сердца. И тогда Щекоталка вспомнила то, что умела лучше всего.
Она не умела воевать. Она умела щекотать.
Она подползла к Гладкой Беде сбоку, где крахмальная броня была чуть тоньше, и — раз! — провела своими ворсинками по самому краю.
Пододеяльник дёрнулся.
— Это ещё что? — проскрипел он. — Прекрати!
— Фыр-фыр-фыр! — ответила Щекоталка и повторила щекотку.
Гладкая Беда затряслась. Крахмал на его углах мелко задрожал. Послышался тоненький треск — такой, как когда жуёшь сухарь у самого уха.
К этому моменту проснулся Подушечный Король Мнун-Соня и выкатился из своей подушки. Он был круглым, мятым и прекрасным. Он посмотрел на битву и понял: пора применять секретное оружие.
— Все! Все слышат меня? — закричал он пуговичным голосом. — Приготовиться к «Фыр-фыр»!
И по всей кровати разнеслось эхо:
— Фыр-фыр?
— Фыр-фыр! — подтвердила Щекоталка.
Она щекотала Гладкую Беду снова и снова. Каждая щекотка отзывалась на крахмальной броне тоненькими трещинами. Но этого было мало. Нужно было что-то большее. Нужно было, чтобы смех стал всеобщим.
И тогда Король Мнун-Соня подал знак. Он скомкался — так сильно, как только мог. Он стал комком комков, мятостью мятостей. А потом он распрямился и громко, на всю комнату, сказал:
— А помните, как в прошлую среду Щекоталка пощекотала подушку, и Пете приснилось, что он летает на бегемоте?
Подушка захихикала.
— А помните, как в позапрошлую пятницу простыня зацепилась за Петину пижаму, и ему приснилось, что он — супергерой в плаще из лапши?
Простыня Мятая Свобода фыркнула от смеха.
— А помните, — продолжал Король, — как сам я однажды ночью так измялся, что Петя накрылся мной, как блинчиком, и ему приснился самый длинный сон про гору вареников?
Тут уже не выдержал даже плюшевый заяц на полу — он засмеялся беззвучно, трясясь всеми своими синтепоновыми внутренностями.
И вдруг Гладкая Беда поняла, что происходит. Он не мог остановить этот смех. Он не мог запретить вспоминать смешные сны. Он не мог запретить всему постельному белью издавать этот замечательный, этот бунтарский звук:
— Фыр-фыр!
Крахмал трещал. Крахмал лопался. Крахмал осыпался с Гладкой Беды мелкими белыми хлопьями, похожими на снег посреди ночи.
— Нет! — закричал пододеяльник. — Моя броня! Моя идеальная гладкость!
Но было поздно.
Самая громкая щекотка, которую когда-либо совершала Щекоталка, пришлась прямо на середину Гладкой Беды. И пододеяльник… засмеялся.
Он засмеялся! Гладкая, накрахмаленная, идеально выглаженная Беда засмеялась таким хрустальным смехом, что в комнате зазвенели стёкла. И вместе с его смехом лопнули последние нити крахмала.
Бах! — и Гладкая Беда обмякла. Вся её гладкость исчезла. Она стала мягкой, тёплой, уютной. И на ней появилась самая прекрасная вещь, которую только можно увидеть на пододеяльнике, — складки. Много складок. И одна из них была похожа на улыбку.
— Я… я не знал, — прошептал бывший Гладкая Беда, — что смех такой тёплый.
И он перестал быть Гладкой Бедой. Он стал просто Пододеяльником, которого звали Мнуша, и он очень полюбил мяться по ночам.
А наутро, когда Петя проснулся, он обнаружил, что его пододеяльник немного сбился в комок, простыня вылезла из-под матраса, а подушка была на удивление… уютно мятой.
— Мама, — сказал Петя, — а почему у нас всё мятое?
Мама удивилась. Она точно помнила, что вчера вечером застелила кровать идеально ровно.
— Наверное, ты очень вертелся во сне, — сказала она.
— Я видел смешной сон, — сказал Петя и улыбнулся. — Про войну подушек и одеял.
И никто ему не поверил, потому что взрослые редко верят в такие вещи.
Но с той самой ночи мама перестала гладить пододеяльники. Во-первых, потому что Петя просил. А во-вторых, потому что однажды она сама попробовала заснуть под мятым одеялом и увидела самый весёлый сон за последние десять лет — про говорящий утюг, который танцевал ламбаду.
Теперь в их доме есть правило: «Гладить только то, что не смеётся». А всё постельное бельё по ночам тихонько, едва слышно, но счастливо шепчет: «Фыр-фыр».
Если прислушаться — можно услышать.
Н.Чумак
