Жил-был на горе Обжигальной дракон. Не простой — чешуйчатый, зубастый, с шипами на хвосте и огнём в животе. Как все драконы, положено ему было рычать так, чтобы стёкла в деревнях лопались, а птицы падали с неба замертво.
Но у Шшшурха выходило иначе.
Утром, в день Великого Испытания Рёва, мама-дракониха сказала:
— Шшшурх, покажи папе, как ты научился пугать людей. Раз, два, три — рычи!
Шшшурх встал на задние лапы, расправил перепончатые крылья, набрал полную пасть воздуха — и…
Пуф-пуф-пу-у-у-ф!
Из его ноздрей вылетели три мыльных пузыря. Один лопнул на мамином роге, второй утонул в супе, третий уплыл в небо с важным видом.
Папа-дракон замер с открытой пастью. Мама-дракониха выронила вязание.
— Опять! — всхлипнул папа. — Опять мыльные пузыри! Где огонь?! Где дым?! Где хотя бы маленькая искорка?!
— Я старался, — прошептал Шшшурх.
— Старался он! — зарычал дедушка Грымзавр из соседней пещеры, подглядывая в щель. — Это позор! Такой огромный дракон — и пузыри! Ха! Даже ящерка пукает громче!
Шшшурх попробовал ещё раз. Набрал воздуха — ещё глубже. Зажмурился. Напряг всё своё драконье нутро.
И из пасти полилась колыбельная.
Тихая-тихая. С переливами, как у музыкальной шкатулки. Самая настоящая Колыбельная для Потухших Вулканов.
Мама-дракониха вдруг зевнула, положила голову на лапы и уснула. Папа-дракон всхрапнул и повалился на бочок. Дедушка Грымзавр сполз по стене пещеры как мешок с картошкой.
Только Шшшурх не спал. Ему было очень грустно.
— Так нельзя, — сказал совет старейших драконов вечером. — Дракон, который вместо рычания поёт кровати, не может жить на горе Обжигальной. Иди вниз. К людям. Может, они тебя куда-нибудь пристроят. Может, в оркестр. Или в цирк.
Шшшурх собрал свой мешок: любимый камешек (похожий на огурец), сушёную летучую мышь (для супа) и тёплый клубок паутины (на всякий случай). Он спустился с горы в долину, где стояла деревня Башмаково.
И там, прямо посреди главной улицы, на пружинистом кусте синильника, он увидел её.
Девочку. Рыжую, как имбирный пряник. В полосатых носках разного цвета. С косичками, торчащими в стороны.
Имя у неё было Желе-Бум.
А прозвали её так потому, что каждое утро, ровно в семь сорок пять, Желе-Бум залезала на свою кровать — и прыгала. Не просто прыгала, а с таким грохотом, что у соседей чашки подпрыгивали, у почтальона выпадали письма, а старый пёс Бублик начинал подвывать волчью песню.
Желе-Бум прыгала высоко, приземлялась тяжело — БУМ! — и хихикала. Потом снова — БУМ! У неё даже кровать была специальная: на стальных пружинах, с подушками по краям.
Вот эта самая Желе-Бум сидела на кусте и смотрела на Шшшурха круглыми глазами.
— Ты дракон? — спросила она.
— Д-д-да, — заикаясь, сказал Шшшурх (он никогда раньше не разговаривал с людьми).
— А почему ты не рычишь?
— Не умею.
— А огонь пускаешь?
— Только пузыри и колыбельные.
Желе-Бум спрыгнула с куста. Подошла к Шшшурху. Потрогала его шип на локте — он оказался тёплым и гладким, как полированная слива. Потом девочка сказала то, чего Шшшурх никогда не слышал:
— Здорово!
— Ч-ч-то здорово? — удивился дракон.
— Всё! Мыльные пузыри! Колыбельные! Ты — самый необычный дракон на свете! У нас в деревне есть Дракон, который Пускает Настоящий Огонь, но он старый и злой. А ты молодой и… пушистый.
— Я не пушистый, я чешуйчатый, — обиделся Шшшурх.
— Тем более! — Желе-Бум взяла его за коготь. — Пойдём, я тебя всему научу!
Деревня Башмаково была странной. Там все ходили в разном: левый сапог — красный, правый — синий. Дома стояли на курьих ножках, но не все — некоторые на утиных, потому что куриных не хватило. В центре вместо фонтана бил из земли кефирный гейзер, и все пили кефир прямо из воздуха с помощью специальных кружек-вертолётиков.
Шшшурх понравился деревне сразу.
— Ой, какой лапочка! — сказала бабушка Зуза с тремя носами (у неё была простуда, и носы менялись как платки).
— А драконы бывают такими? — удивился дядя Мокей, сапожник. — Он, случайно, не бракованный?
— Он особенный! — крикнула Желе-Бум и прыгнула. БУМ! Все подскочили. Шшшурх тоже подпрыгнул, и из его пасти нечаянно вылетело облачко колыбельной. Дядя Мокей вдруг закрыл глаза и сладко заснул прямо за прилавком.
— Ой, — сказал Шшшурх. — Простите.
— Ничего, — зевнула бабушка Зуза. — Ему давно пора вздремнуть.
Но не всем понравилось.
В конце деревни, за кефирным гейзером, жил Скрипучий Башмак. Усатый, брюхатый, в башмаках, которые скрипели на все двадцать нот. Он был главный зануда деревни. Если кто-то чихал — Скрипучий Башмак говорил: «Не так, надо громче». Если кто-то смеялся — он говорил: «Смех должен быть в ля-мажоре». Если кто-то прыгал — он говорил: «Не на ту ногу приземлился, перепрыгивай».
— Это что за чучело? — заскрипел Башмак, увидев Шшшурха. — Дракон без рыка? Да это нонсенс! Это непедагогично! Это… это… безобразие!
— Он мой друг, — сказала Желе-Бум.
— Друг? — Башмак скрипнул левым башмаком (нота «соль»). — Дружба с бракованным драконом? Ты думаешь, он поможет, если вулкан проснётся? Если лава польётся? Нет! Он будет пускать пузыри! Ха!
И тут — словно кто-то на небе нажал красную кнопку — гора Обжигальная чихнула.
Бу-бу-бу-ба-бах!
Из кратера вырвался столб дыма. Потом второй. Потом лава — яркая, оранжевая, злая — потекла вниз, прямо к деревне Башмаково.
— Спасайтесь! — закричали все.
— В подвал! — закричали другие.
— В кефир! — закричал кто-то совсем глупый.
Лава текла быстро. Она уже лизала первый дом (тот, что на левой утиной ноге). Желе-Бум вскочила на крыльцо.
— Шшшурх! — крикнула она. — Давай! Пыхни!
— Чем? — испугался дракон. — У меня только пузыри и колыбельная!
— А вдруг сработает иначе? Вдруг твой огонь — не огонь, а наоборот?
Шшшурх зажмурился. Он подумал о маме-драконихе. О папе. О том, как они выгнали его из пещеры. О том, как ему больно. И о том, что теперь, если он не справится, Желе-Бум превратится в золу.
Он разинул пасть шире, чем когда-либо. Глубже. До самого живота.
И выдохнул.
Из пасти вырвался не жар. Не пламя. Из пасти вырвался холод. Светло-голубой, с серебряными искрами, как северное сияние, только маленькое.
Струя холода ударила в лаву. И лава… застыла. Прямо на глазах. Оранжевое стало серым. Жидкое — твёрдым. Дым осел снежинками.
— Ого, — сказала Желе-Бум.
— Ого-го-го! — закричали все.
Шшшурх перевёл дух и выдохнул снова. Холодная струя побежала дальше, превращая лаву в каменные цветы, в чёрные сосульки, в застывшие волны. Деревня была спасена.
Скрипучий Башмак стоял с открытым ртом. Его башмаки не скрипели — они онемели от удивления.
— Это… это… — забормотал он. — Это не по правилам!
— А жизнь — по правилам? — спросила Желе-Бум и прыгнула. БУМ! Башмак подскочил и шлёпнулся в кефирный гейзер. Оттуда раздалось: буль-буль-скрип-буль!
С того дня Шшшурха никто не называл бракованным. Он стал главным драконом деревни Башмаково.
Если у кого-то загоралась печь — Шшшурх дул на неё, и печь остывала. Если в лесу начинался пожар от молнии — Шшшурх прилетал и тушил его одним ледяным выдохом. Если слишком сильно кипел кефирный гейзер — Шшшурх дул на него, и гейзер выпускал вкусный, холодный кефир с пузырьками.
Люди подарили ему новую пещеру — старую мельницу на холме, где вместо жерновов крутились барабаны со льдом. Шшшурх поставил туда свою кровать (на пружинах, как у Желе-Бум, только огромную) и каждое утро начинал с того, что выдыхал колыбельную для соседей, чтобы они проснулись не от будильника, а от нежной музыки.
Желе-Бум приходила к нему каждый день. Они придумали игру: она прыгала — БУМ! — а он в этот момент выдыхал мыльные пузыри. Пузыри взлетали от толчка и лопались радужным дождём.
— Знаешь, — сказала однажды Желе-Бум, сидя на драконьем носу. — Может, ты и не умеешь рычать. Может, у тебя нет огня. Но зато ты единственный дракон в мире, который тушит пожары колыбельными и морозит лаву пузырями.
— Правда? — Шшшурх улыбнулся. Из уголка его пасти вылетел маленький пузырёк и лопнул у девочки на носу.
— Правда. И ещё ты умеешь дружить. А это самый главный огонь.
Они сидели на крыше мельницы и смотрели, как солнце садится за гору Обжигальную. На горе иногда всё ещё чихали злые драконы, но их лава теперь никому не страшна.
Потому что в деревне Башмаково живёт Шшшурх Коготь-Наоборот — дракон, который рычит колыбельными, плюётся морозом и носит в кармане сушёную летучую мышь для супа.
А если вы когда-нибудь услышите ночью не рык, а тихую, переливчатую музыку — не бойтесь. Это просто Шшшурх во сне напевает колыбельную для всей деревни. И для вас тоже.
Н.Чумак
