Дом стоял на отшибе, в стороне от тракта, утопая в зарослях сирени и дикого шиповника. Дорога к нему заросла так, что случайный путник вряд ли бы заметил уводящую в лес колею, засыпанную прелой листвой и сосновыми иглами. Семья жила здесь издавна, насколько хватало памяти старшего поколения, которое уже почти ничего не помнило. Три поколения под одной крышей, и каждый член семьи знал свое место и свою роль, установленную порядком, который не обсуждался. Порядок этот касался всего: распределения обязанностей, молитв перед едой и самой еды.
Со стороны они выглядели обычными сельскими жителями. Отец — кряжистый мужчина с натруженными руками и вечно прищуренными от солнца глазами, умевший обращаться с топором и плугом. Мать — тихая женщина с гладкой прической и незапоминающимся лицом, всегда в фартуке. Старший сын — угрюмый парень, говоривший мало и глядевший исподлобья. Бабка — сгорбленная старуха, чьи глаза, в отличие от прочих, никогда не щурились, а оставались широко открытыми, словно ей постоянно было любопытно то, что видели другие. И дочь, младшая из нынешнего потомства, девочка лет четырнадцати, босая, с косами и тревожным взглядом, который она прятала, опуская голову, когда к ней обращались.
Деревня знала эту семью. Знала, но не говорила. Странности списывались на бедность и отдаленность, на нелюдимость, которая встречается у тех, кто живет у кромки леса. Мол, лес меняет человека, делает его замкнутым, приучает к одиночеству. Мать иногда появлялась на ярмарке, покупала соль, ткани, иногда ленты для дочери — обычные вещи. Отец привозил на продажу дрова, мясо в коптильне, шкуры. Мясо у них было всегда. Соседи удивлялись: хозяйство вроде и невелико, а живность не переводят. Свинина, баранина — разное. Свежее, просоленное, копченое. Никто не задавал вопросов. Любопытство в деревне не поощрялось, особенно когда дело касалось тех, кто живет у леса.
Для самой же семьи вопрос о природе их рациона не стоял. Это была данность, с которой они рождались и умирали. Отец когда-то, еще мальчишкой, спросил своего отца, почему они едят то, что едят. Старик тогда долго смотрел в окно, где раскачивались ветки яблонь, а потом просто сказал: «Потому что иначе нельзя». И добавил: «Потому что иначе мы умрем». Это объяснение было исчерпывающим для всех поколений. Нельзя было есть только друг друга — таков был единственный запрет. Все остальное было позволено и необходимо.
Те, кого они употребляли в пищу, не назывались людьми в тот момент, когда попадали на стол. Это было мясо, и только мясо. Язык семьи содержал множество эвфемизмов, помогавших обходить прямые наименования. «Дар леса», «посланник», «ночной гость» — все эти слова фигурировали в разговорах, когда речь заходила о приготовлении ужина. Иногда «гости» приходили сами. Заблудившиеся охотники, путники, сбившиеся с тропы в метель. Иногда их приводил старший сын, который уходил с отцом на «охоту». Охота эта не имела отношения к зверю. Они высматривали подходящих одиноких прохожих, оценивали их стать и вес, а затем делали то, чему были обучены с детства. Удар должен быть сильным, точным, бесшумным.
Тело не должно быть повреждено больше необходимого — кровь нужно спускать правильно, мясо разделывать сразу, чтобы оно не обветрилось. Это ремесло передавалось из поколения в поколение, как в других семьях передают секреты пекарского или кузнечного дела.
Каннибалом здесь не называли никого. Это слово не имело аналогов в их лексиконе. Оно принадлежало миру снаружи, миру с его законами, моралью и страхами. Семья знала, что внешние люди их не поймут, что их образ жизни сочтут чудовищным. Поэтому главным правилом, вбитым в голову каждого с младенчества, было молчание. Никогда, ни при каких обстоятельствах не обсуждать домашний быт с посторонними. Если дочь спрашивала мать, почему нельзя рассказать учительнице в школе, как они отмечают большие праздники, мать смотрела на нее долгим взглядом, а потом медленно отвечала: «Потому что они не готовы услышать правду. А мы не готовы умереть за правду». Девочка умолкала до следующего раза, когда любопытство пересиливало страх.
Но страх в этой семье был особенный. Он не напоминал тот панический ужас, который испытывают обычные люди перед насилием. Это был страх разоблачения, страх перед чужим миром, который мог вторгнуться в их жизнь и разрушить ее. При этом внутри семьи царила удивительная гармония. Между ее членами существовала связь, основанная не только на кровном родстве, но и на общей тайне, на совместном участии в том, что требовало полного доверия. Они убивали вместе, разделывали вместе, готовили вместе.
Даже бабка, чьи руки давно тряслись и не держали ножа, выполняла свою роль. Она молилась. Молитвы ее не были обращены к какому-либо известному богу. Это были скорее заговоры, произносимые на старом языке, которого никто, кроме нее, не понимал. Она сидела на лавке у печи, перебирала четки из сухих ягод и нараспев тянула слова, которые должны были успокоить дух того, чья плоть входила в их плоть. Она называла это «принятием». Мол, душа должна быть принята, иначе она не перейдет в род, не укрепит его.
Бабка была хранительницей истории семьи. Только она помнила, с чего все началось. По вечерам, когда камин прогорал до углей, она иногда рассказывала. Рассказывала не все сразу, а кусками, будто выдавала паек, который нужно было растянуть. История эта уходила далеко в прошлое, в те времена, когда на этих землях еще не было ни деревень, ни городов, а стояли только редкие хутора, затерянные в бескрайних лесах. Прародительница, которую бабка называла Первой Матерью, жила одна после того, как страшный мор выкосил ее семью. Зимой, когда припасы кончились, а помощи ждать было неоткуда, она съела своего умершего мужа.
Сначала — чтобы выжить. Потом — потому что ощутила, как его сила вливается в нее. Ей показалось, что голод отступает не просто от сытости, а от того, что внутри нее теперь живет часть того, кого она любила. Весной у нее родился ребенок. Ребенок был здоров, и Первая Мать истолковала это как знак.
Мол, принятие плоти близкого — это не грех, а способ сохранить род, не дать ему угаснуть. Позже правило было расширено. Внутри семьи есть друг друга нельзя, ибо это ослабит род. А вот плоть чужаков, наоборот, приносит новую силу, новые знания, новую кровь.
Это предание рассказывалось всем детям, как только они достигали сознательного возраста, обычно лет в пять-шесть. Бабка усаживала ребенка напротив, брала его за руки и говорила тихо, почти ласково. Она объясняла, что люди снаружи живут неправильно, потому что прерывают цепь. Они хоронят мертвых, сжигают их, позволяя силе уйти в землю или рассеяться в дыму. Это расточительство. Только тот, кто принимает чужую плоть в свою, сохраняет энергию мира внутри человеческого круга. Только так род накапливает мудрость и выносливость. Отец, слушая эти речи в детстве, запоминал их накрепко. Мать, которую взяли в семью из чужих, поначалу ужасалась, но потом, попробовав первую трапезу и почувствовав то странное тепло, которое разливалось внутри, приняла правду. Ей сказали тогда: «Ты теперь одна из нас. Ты каннибал перед их богом, но избранная перед истиной». Слово это все-таки прозвучало, но с уст старухи оно слетело как обозначение внешнего проклятия, которое они добровольно на себя брали.
Старший сын особенно гордился своим происхождением. Он считал, что их семья стоит над остальными людьми, потому что не боится того, чего боятся «трусы и слабаки». Он с детства помогал отцу в «заготовках», и это занятие ему нравилось. Нравился момент выслеживания, когда он, затаившись в кустах у дороги, наблюдал за ничего не подозревающим путником, оценивал его движения, походку, примерно прикидывал вес. Нравился короткий миг перед ударом, когда все мышцы напрягались, а мир сужался до одной цели.
И особенно — момент после, когда они с отцом волокли тяжелое тело в сарай, где уже был подготовлен стол и инструменты. В сарае пахло солью, травами и старым деревом. Отец работал молча, сын подавал ножи, учился правильно снимать кожу, отделять сухожилия. Это было ремесло, которое требовало навыка и уважения. Однажды отец сказал ему: «Ты должен понимать, что человек, которого мы берем, не исчезает. Он продолжается в нас. Нельзя относиться к мясу с пренебрежением. Это не туша свиньи. Это сосуд, в котором была душа. Мы забираем сосуд себе, а душу отпускаем с бабкиной помощью. Если ты будешь жесток без нужды, если ты будешь радоваться чужой боли, душа проклянет тебя изнутри». Сын тогда нахмурился, но запомнил. Он не был садистом. Он был практиком.
Младшая дочь все еще проходила обучение. Мать учила ее готовить. Кухня в доме была оборудована основательно: большая печь, несколько котлов, разделочные столы, тяжелые чугунные сковороды. Специи хранились в глиняных банках, травы сушились под потолком. Рецепты были старинными, передаваемыми по женской линии. Мясо варили, тушили, запекали в тесте, коптили, вялили. Каждая часть тела имела свое предназначение. Из костей варили бульон — густой, наваристый, который бабка называла «костным отваром» и который полагалось пить детям для укрепления духа.
Кровь использовали для особого блюда — темной похлебки с крупой и кореньями, которая готовилась только в дни «больших даров», когда в дом попадал кто-то особенно крупный и здоровый. Мать показывала дочери, как обращаться с ножом, как отличать хорошее мясо от плохого, как чувствовать свежесть. Девочка сначала боялась, но боязнь эта была не морального свойства, а скорее физического. Ее пугала близость смерти, напоминание о том, что все бренно.
Но мать говорила: «Смерть — это не конец, это переход. Мы помогаем переходу, мы завершаем его. Без нас тело сгнило бы в земле, не принеся пользы». Постепенно страх уступал место привычке. Дочь научилась разделывать птицу и зверя, а затем мать допустила ее и к «основному» мясу. Первый раз, когда девочка сама резала человеческую плоть, ее руки дрожали, но рядом стояла бабка и пела свою песню, и это успокаивало. В конце бабка погладила ее по голове и сказала: «Теперь ты женщина нашего рода».
Общество за пределами их леса существовало по другим правилам. Семья знала об этом и умела мимикрировать. Дети ходили в школу в отдаленное село. Отец платил налоги, мать посещала ярмарки. Они были вежливы, но держались особняком. Деревенские привыкли к их странностям и даже находили им объяснения: мол, лесные жители всегда немного дикие. Иногда, правда, случались неприятные ситуации. Однажды пропавший охотник, чье тело так и не нашли, вызвал слухи. Приезжала полиция, опрашивала жителей. Дошли и до их дома. Отец вышел на крыльцо, спокойный, с топором в руке — он колол дрова. Ответил, что никого не видел. Мать пригласила полицейского в дом, предложила чаю, показала хозяйство.
Тот осмотрел сарай, где висели копченые окорока, — все как полагается. Никаких подозрений. Запах в сарае был обычный, дымный, мясной. Да и кто бы заподозрил тихую семью, живущую своим трудом? Уехали ни с чем. После этого случая отец сказал сыну: «Видишь, как близко было. Нужно быть осторожнее, выбирать таких, кого не будут искать». С тех пор они стали высматривать бродяг, пьяниц, тех, кто уже оторвался от общества и чье исчезновение вряд ли вызовет широкий резонанс. Этика каннибала не распространялась на выбор жертвы — в этом вопросе прагматизм перевешивал все остальное.
Религия в доме была своеобразной. Они не ходили в церковь, но в красном углу висела икона, старая, потемневшая, с изображением Богородицы. Мать иногда крестилась перед едой — странный, почти кощунственный жест, если задуматься. Но внутри их верований это не было противоречием. Они считали, что Бог един, просто люди неправильно понимают его заповеди. Бабка утверждала, что сам Христос, давая ученикам хлеб и вино, говорил: «Сие есть Тело Мое, Сие есть Кровь Моя». И что это прямое указание на то, что высшая форма единения — вкушение плоти. Правда, бабка делала из этого свои выводы: она говорила, что священники утаили правду, что настоящее причастие должно быть не символическим, а буквальным. Но внешним людям этого не понять, поэтому они держат рот на замке. Сын, слушая эти рассуждения, усмехался. Он не верил ни в Бога, ни в черта, но ритуалы уважал, потому что они скрепляли семью.
Каннибализм у них был не просто способом питания, а системой, определявшей все аспекты жизни. Даже календарь был подчинен ему. Главные праздники семьи не совпадали с общепринятыми. Был День Первой Матери — в середине зимы, когда вспоминали ее подвиг. В этот день закалывали самого упитанного «гостя», если таковой имелся, и устраивали долгий пир. Были дни поминовения предков, когда на стол ставили блюда из мяса давно ушедших родственников — то, что было заготовлено впрок, хранилось в особом леднике. Семья верила, что, поедая плоть своих мертвых, они поддерживают с ними связь. Это была высшая форма почитания — не закапывать в землю, а принимать в себя. Обычных покойников они, конечно, не ели — только тех, кто умер естественной смертью внутри рода, и то лишь в особые дни. Чаще же «дары» были внешними.
Интересно было отношение семьи к болезням. Они считали, что хвори происходят от недостатка силы, оттого, что родовая энергия иссякает. Лучшим лекарством была свежая человеческая плоть. Если кто-то заболевал, отец и сын немедленно отправлялись на «тихую охоту». Они верили, что здоровый чужак передаст свою жизненную силу больному. И действительно, часто после такой трапезы больной шел на поправку. Медицинского объяснения этому не было, но психосоматический эффект, подкрепленный питательным мясом, делал свое дело. Мать собирала травы, знала их свойства, комбинировала с «особым рационом». У них была своя фармакопея, где значились не только зверобой и ромашка, но и «эссенция печени», «порошок из костного мозга», «мазь на основе жира». Последняя, кстати, считалась отличным средством от ран и обморожений.
Младшая дочь росла с двойственным сознанием. В школе ей рассказывали о морали, о заповедях, о том, что убивать нельзя. Учительница, пожилая женщина с добрыми глазами, говорила о святости человеческой жизни. Девочка слушала и кивала, запоминая правильные ответы. Внутри же у нее выстроилась стена, разделявшая два мира. Там, дома, жизнь имела другую святость — святость перехода. Одноклассники казались ей странными, не знающими истины, но она им завидовала.
Завидовала их легкомыслию, их способности есть обычную еду и не думать о том, чья это плоть. Иногда, глядя на одноклассниц, уплетающих бутерброды, она машинально прикидывала их вес, оценивала конституцию. Это было профессиональное семейное искажение, от которого она не могла избавиться. Однажды она поймала себя на мысли, что представляет, как ту или иную девочку разделывают на кухонном столе. Ей стало не по себе. Она не хотела этих мыслей, они пугали ее куда больше, чем сама практика.
Вечером она рассказала о своих страхах бабке. Старуха выслушала, пожевала губами и изрекла: «Это зов крови. Род в тебе просыпается и ищет выхода. Ты не должна стыдиться этого. Но помни: смотреть можно только на тех, кто готов стать даром. Своих трогать нельзя». Дочь спросила: «А кто решает, кто готов?» Бабка ответила: «Мы решаем. Потому что мы — каннибалы. Мы вершители судеб. Тот, кто оказывается на нашем пути, уже отмечен высшей волей». Эта уклончивая логика не удовлетворила девочку, но спорить она не посмела.
Старший брат заметил ее смятение. Он был с ней грубоват, но по-своему заботился. Однажды, когда они вместе возвращались из леса с корзинами грибов (настоящих грибов, не метафорических), он сказал: «Ты слишком много думаешь. Это мешает делу. Когда будем брать следующего, я возьму тебя с собой. Посмотришь, как это делается. Поймешь, что ничего страшного». Дочь похолодела. На «охоту» она еще не ходила. Ее участие ограничивалось кухней. Но отказаться было нельзя — таковы были законы семьи. Каждый должен был пройти инициацию, доказать, что он не просто потребитель, но и добытчик. Иначе какой же это полноправный член рода? Девочка понимала это умом, но сердцем противилась.
Случай представился быстро. Ранней весной, когда снег уже сошел, но дороги еще были пустынны, к ним забрел путник. Молодой мужчина, разносчик товаров, сбившийся с тропы из-за распутицы. Он был устал, голоден и рад найти жилье. Мать, открывшая дверь, приветливо улыбнулась, пригласила войти, предложила ужин. Отец вышел из сарая, оценивающе оглядел гостя. Обменялся взглядом с сыном. Тот кивнул. Путника усадили за стол, налили чаю с травами. Он расслабился, говорил о своих делах, шутил, не замечая, как переглядываются хозяева. Девочка сидела в углу и смотрела на него. Он был живой, теплый, настоящий. Его кадык двигался, когда он пил, его руки лежали на столе — большие, рабочие руки. Она представила себе, что произойдет дальше, и ей стало дурно.
Брат подошел к ней сзади и шепнул: «Иди за мной». Они вышли в сени, где было темно и пахло прелью. Там он вложил ей в руки нож. Обычный разделочный нож, острый, с деревянной рукояткой. «Когда он выйдет во двор — а он выйдет, отец предложит ему посмотреть лошадь, — мы будем стоять за дверью. Отец ударит первым, чтобы оглушить. А потом ты подойдешь и ударишь. Просто, чтобы попробовать. Почувствовать». Ее руки задрожали. Нож показался невыносимо тяжелым. Она хотела сказать «нет», но слова застряли в горле. Брат смотрел требовательно, и в его взгляде читалось: не подведи род.
Путник, ничего не подозревая, вышел на крыльцо вслед за отцом, который хлопал его по плечу и балагурил про «отличную кобылу». Ночь была звездная, холодная. Луна освещала двор. Девочка видела в щель, как они идут к сараю. Вот отец чуть отстал, его рука скользнула за пазуху, где была спрятана свинчатка. Короткий взмах, глухой удар. Путник охнул и стал заваливаться. В этот момент брат толкнул ее вперед. Она выбежала во двор, сжимая нож. Тело лежало на земле, еще подрагивая.
Отец наклонился над ним, проверяя пульс. «Бей! — скомандовал брат. — Бей, пока он теплый». Девочка подошла. Она увидела лицо путника, его закатившиеся глаза, кровь, текущую из разбитого затылка на талый снег. В этот момент что-то в ней сломалось. Она поняла, что не может. Не может ударить живого, еще живого человека. Пусть даже он без сознания, пусть даже он уже почти мертв.
