Жил-был в низине между Старым Дубом и Забытым Ручьём колючий узелок по имени Шурш. Шурш был не просто ёжик — он был ёжик с небесной душой. Пока все нормальные ежи шуршали листвой, хрустели жуками и важно фыркали на кротов, Шурш лежал на спине и смотрел вверх.
Вверх — это было его любимое направление.
— Шурш, ты упадёшь в муравейник, — ворчала мама-ежиха, раскатывая тесто из подосиновиков.
— А я посмотрю на облака, — отвечал Шурш, переворачиваясь на пузо, но продолжая задирать нос.
Облака в той низине были особенные. Они ползли низко-низко, цеплялись брюхом за верхушки берёз и иногда роняли капли такого вкусного дождя, что земляные черви начинали петь. Шурш каждое утро выходил на пригорок и спрашивал у облаков:
— Возьмите меня с собой!
Но облака только вздыхали влажной пыльцой и уплывали дальше, потому что ёжики — известное дело — не летают.
Так думали все. Кроме Шурша.
Однажды на опушку, где Шурш практиковался в прыжках с пенька (результат был нулевой, если не считать шишку на лбу), прилетела Бабушка-Ветреница. Она была такая старая, что сама забыла, из какого она ветра: из ласкового или из озорного. Ветреница приземлилась на гриб-моховик и закурила трубку из берёстовой коры.
— Ты чего скачешь, мешок с иголками? — спросила она.
— Хочу научиться летать, — честно сказал Шурш.
Ветреница закашлялась дымным колечком, и колечко улетело в сторону леса, превратившись в обычный туман.
— Глупости, — сказала она. — Чтобы летать, нужны крылья или наглость. У тебя нет ни того, ни другого.
— У меня есть упрямство, — сказал Шурш.
Ветреница посмотрела на него долгим взглядом, каким смотрят на неожиданно умную репу.
— Ладно, — сказала она наконец. — Слушай старую разболтанную тайну. За Ржавым Болотом, у Трёх Сосен, растут особые одуванчики. Они волшебные не потому, что светятся или поют — этого добра в нашем лесу навалом. Они волшебные потому, что умеют исполнять одно-единственное желание: то, которое человек или ёж загадывает не головой, а вот этим местом.
Она ткнула Шурша в грудь. Там, между колючек, отчаянно билось маленькое ёжиковое сердце.
— Но предупреждаю, — добавила Ветреница и выпустила три дымных кренделя. — Одуванчики эти непростые. Чтобы они тебя подняли, ты должен их УГО-ВО-РИТЬ. Не сорвать, не выкопать, а именно уговорить собственным упорством. Ты готов каждый день ходить к Трём Соснам и разговаривать с цветами, пока тебя не станут считать самым чокнутым ёжиком в округе?
Шурш подумал минуту. Потом ещё полминуты. Потом сказал:
— Меня и так считают чокнутым. Потому что я со вчерашним дождём разговариваю.
— Ну, тогда удачи, — сказала Ветреница, превратилась в обычный ветерок и улетела, напоследок причесав Шуршу иголки против шерсти.
На следующий день Шурш надел свой самый бодрячковый характер и отправился за Ржавое Болото.
Болото оказалось не столько ржавым, сколько болтливым. Оно булькало, чавкало, перешёптывалось и пыталось выведать у Шурша, куда он идёт и не принёс ли он с собой чего-нибудь вкусненького.
— Я на важную встречу, — строго сказал Шурш и перепрыгнул с кочки на кочку.
Три Сосны стояли на холме, как три старых генерала с растрёпанными кронами. А между ними, на маленькой круглой полянке, росли они — Семь Одуванчиков.
Было их именно семь. Не шесть и не восемь. Семь — как дней в неделе, как нот в старой лесной песенке про кузнечика, как желаний у самой лучшей звезды.
На вид они были обычные: жёлтые головки, надутые важностью, стебли зелёные, чуть ворсистые. Но Шурш сразу почувствовал — не простые. От них пахло не мёдом и не пыльцой, а тем особенным запахом, который бывает только перед самым большим счастьем.
— Здравствуйте, — сказал Шурш, стараясь говорить вежливо, хотя внутри всё подпрыгивало. — Я пришёл уговорить вас дать мне полетать.
Одуванчики молчали. Вернее, тишина была такой звонкой, что казалось — сейчас они что-то скажут. Но они просто стояли и грели свои жёлтые головы на солнце.
— Ладно, — сказал Шурш. — Я понял. С первого раза не получится.
Он сел рядом с ними на траву, вынул из своего походного мешочка сушёное яблоко и начал грызть. И грыз очень громко и очень вдохновенно.
— Я буду приходить каждый день, — сказал он, прожёвывая. — И каждый день буду просить. Потому что я знаю: вы можете меня поднять. Вы — единственные, кто понимает, каково это — иметь лёгкую душу, но тяжёлое тело. Вас ветер носит, а меня нет. А так хочется!
Одуванчики чуть-чуть шевельнулись. Или это просто ветер пробежал по холму?
На второй день Шурш принёс им историю. Он рассказывал, как маленький ручеёк впал в большое озеро, а потом испарился и стал облаком. Он рассказывал, как жук-листоед отыскал свой потерянный дом по запаху мокрой осины. Он рассказывал так красиво, что один одуванчик чуть не распустился от удовольствия, хотя по календарю был самый разгар цветения.
На третий день Шурш пришёл и заплакал. Не от слабости, нет. А от того, что вчера вечером увидел, как стая журавлей улетала на юг, и понял — он никогда не узнает, как выглядит лес сверху. Он никогда не увидит, куда бежит Забытый Ручей на самом деле, и есть ли у облаков тени, и можно ли потрогать радугу носом.
— Я бы не просил, если бы не любил, — сказал Шурш, вытирая мордочку колючей лапой. — Но я ЛЮ-БЛЮ. Я люблю небо больше, чем червяков, а червяков я люблю больше всего на свете. Понимаете?
Одуванчики молчали. Но на четвёртое утро — Шурш поклялся бы ароматом малины — один из них, самый маленький, чуть склонил голову в его сторону.
На пятый день случилось невероятное.
Шурш опоздал. Потому что по дороге к Трём Соснам он встретил старого крота с вывихнутой лапой и два часа таскал ему из норы тяжёлые камни, мешавшие проходу. Когда Шурш, грязный и запыхавшийся, ввалился на поляну, солнце уже клонилось к закату.
— Извините, — выдохнул он. — Я пришёл. Я не забыл. Просто там крот… ему было больно…
И тут случилось то, чего не случалось в этой низине никогда.
Все Семь Одуванчиков одновременно ЛЕГКО ВЗДОХНУЛИ.
Их жёлтые головки превратились в белые пушистые шары — не постепенно, как у обычных цветов, а мгновенно, как будто кто-то щёлкнул невидимыми пальцами.
— Ты пришёл, — проговорил поляну многоголосый шёпот. — Ты приходил каждый день. Ты рассказывал нам истории. Ты плакал от любви к небу. Ты помог кроту, когда мог прийти пораньше. Мы слушали тебя пять дней и ночей. И мы решили: ты настоящий.
Шурш замер. Иголки у него на спине встали дыбом — на этот раз не от страха, а от изумления.
— Держи нас, — сказали Одуванчики. — Держи крепко, но нежно. И загадай желание тем местом, что между колючек.
Шурш подбежал к цветам. Схватил все семь стеблей в охапку — и в тот же миг почувствовал, как земля уходит из-под лап. Не сразу, не резко, а мягко, как будто кто-то огромный и добрый подхватил его под пузико и понёс вверх.
Одуванчики раскрыли свои белые парашюты. Семь пушистых куполов подняли ёжика над поляной, над Тремя Соснами, над Ржавым Болотом.
— ЛЕЧУ! — закричал Шурш так громко, что внизу проснулись все летучие мыши, которые ещё не легли спать.
И он действительно летел.
Он летел низко, потому что одуванчики — они всё-таки для бабочек, а не для ежей. Но достаточно высоко, чтобы увидеть, как лес становится зелёной мохнатой шапкой, а Забытый Ручей — серебряной ниточкой, которая всё-таки куда-то бежит (бежит она к большому камню-одиночке, там ныряет под землю и выныривает уже в соседней ложбине).
Он увидел, что у облаков есть тени — только не чёрные, а фиолетовые, нежные, как лепестки иван-чая. Увидел, как с высоты выглядит его собственная нора — маленькая дырочка под корнями Старого Дуба, из которой торчит половинка забытого вчерашнего гриба.
И ещё он увидел, что мир сверху — не просто красивый. Он ДРУГОЙ. Там ветер пахнет иначе, там звуки звучат иначе, а солнце греет не в макушку, а сразу всё тело — и иголки, и пузико, и кончик носа.
— Спасибо, — прошептал Шурш, крепко сжимая стебли. — Спасибо вам, волшебные.
Одуванчики чуть качнулись в ответ. И Шуршу вдруг безумно захотелось поделиться этим с каждым, кто когда-то смеялся над ним. Не чтобы похвастаться — а чтобы показать: смотрите, это возможно. Если очень хотеть. И если хотеть не головой, а тем местом, которое между колючек.
Но тут порыв ветра понёс его прямо к Старому Дубу, на крону которого Шурш и приземлился — аккурат в гнездо к недовольной вороне, которая как раз собиралась откладывать третье яйцо.
— Ах ты колючий метеорит! — заверещала ворона.
— Извините, — сказал Шурш, отряхиваясь. — Я просто учусь садиться.
С тех пор в низине между Старым Дубом и Забытым Ручьём появилась новая традиция. Каждый вечер, когда солнце становилось тягучим, как брусничный кисель, ёжик Шурш брал в лапы семь одуванчиков и взлетал. Невысоко. Ненадолго. Но ровно настолько, чтобы помнить: небо — оно не для избранных. Оно для тех, кто умеет уговаривать цветы, не сдаваться после пятого дня и по пути помогать старым кротам.
А Семь Одуванчиков так и остались расти у Трёх Сосен. Они больше никому не давались в руки, потому что их волшебство было одноразовым — точнее, одноёжиковым. Но каждый, кто проходил мимо, слышал, как они тихонько шепчут:
— Верь… верь… верь…
И многие верили. И даже пробовали летать. Кто с помощью кленовых семечек, кто с помощью больших лопухов. Но по-настоящему полетел только тот, у кого желание сидело не в голове, а там, между колючек, где отчаянно и безрассудно бьётся самое храброе сердце во всей этой шуршащей, фыркающей, очень земной, но такой прекрасной низине.
А Шурш каждый вечер кричал с высоты:
— Эй, червяки! Я ЛЕЧУ!
И червяки, надо отдать им должное, радовались за него. Потому что нет ничего вкуснее, чем быть съеденным ёжиком, который умеет мечтать так, что мечта становится легче воздуха.
Н.Чумак
