Майкл проснулся как обычно: услышал, как ветер что-то прошептал стёклам — всего лишь напоминание, что он всё ещё здесь, на самом краю земли. Чёрный вулкан Эдинбург пика возвышался за окном, подпирая небо, а внизу, до самого океана, спускались зелёные пастбища с редкими белыми пятнами овец.
Остров был его миром — его родителей, его детей, его будущего. Здесь не было аэропорта, сюда нельзя было улететь. Только море, и то лишь тогда, когда волны утихали, а южные штормы давали короткую передышку.
Сегодня суда не ждали. Но на горизонте маячило нечто, чего Майкл не мог объяснить: чёрная точечка, которая с каждой минутой становилась всё явственнее.
— Ещё один? — спросила Анна, его жена, глядя в ту же сторону. — В прошлом месяце уже дважды подходили исследовательские.
Судно росло. Оно было небольшим, но очень быстрым. Алая полоса на борту — медицинский крест в круге — и чёрная надпись «Royal Navy» на корпусе выдавали его с головой.
У причала уже толпились люди — все 221 житель острова, кажется, высыпали на берег. Кроме хроникально больных и глубоких стариков. Майкл протиснулся вперёд. Рядом стоял его друг Джеймс, старожил, в чьей семье помнили ещё эвакуацию 1961 года. Высокий, сутулый, с вечно спокойным взглядом.
— Военный корабль, — сказал он без удивления. — На нашей памяти такого не было.
— Может быть, учения, — предположил кто-то. В голосе слышалась надежда.
— В такой дали? — усомнился другой.
Корабль пришвартовался. Трап опустился, и на берег сошли трое. Двое в камуфляже и станции, по виду — санитары. Третий — в гражданском, с саквояжем. Лицо его было осунувшимся, под глазами — тени. Медик.
Толпа притихла. Все ждали, что заговорит военный, но заговорил гражданский — быстро, сухо, так, как читают сводки перед вылетом.
— Меня зовут доктор Эндрю Коул, я из Британского агентства безопасности здравоохранения. Мы получили кодированное сообщение от капитана судна «Хондиус», нидерландского круизного лайнера. На борту была зафиксирована вспышка смертельного заболевания. Пятеро человек инфицированы, двое скончались.
Ветер словно специально выбрал этот момент, чтобы завыть громче, заглушая последние слова. Майкл переглянулся с Анной. Ему показалось, что земля под ногами дрогнула. Или это просто ветер качнул его?
Воздух на острове всегда был чист, как и его история. Здесь не было ни одного случая тяжёлых зарубежных инфекций за всё время существования поселения.
— Лайнер «Хондиус» совершал круиз из аргентинского Ушуая в Кабо-Верде, — продолжал доктор Коул, сверяясь с планшетом. — На одном из островов архипелага он останавливался в конце апреля. Вы знаете, что это означает: контакт был возможен.
— Хантавирус, — прошептал кто-то из толпы. Слово прокатилось, как взрывная волна — сначала непонимание, а потом глухая паника.
— Этот вирус передаётся от грызунов, — громко произнёс доктор, перекрывая шум. — И, по некоторым данным, может передаваться от человека к человеку при близком контакте. На сегодняшний день у нас есть подозрение, что один из членов экипажа или пассажиров, сошедших на берег во время стоянки, был носителем. У одного человека из вашей общины появились симптомы, характерные для этого заболевания.
Джеймс подался вперёд, его спокойствие сменилось напряжением.
— Кто он?
У доктора хватило такта — или инструкций — не называть имени. По крайней мере, сразу.
— Мы проводим обследование. Всем, кто общался с подозрительным больным, придётся сдать анализы. Пока не будут готовы результаты, мы рекомендуем воздержаться от любых контактов за пределами ваших домов.
Изоляция среди изоляции. Вот это была ирония — или насмешка судьбы.
Майкл тем временем прокручивал в голове список возможных контактов. За последние дни он общался со многими. Но никто не жаловался на недомогание, кроме…
Утренняя догадка накрыла его, как ледяная волна. Два дня назад к нему зашёл племянник. Жаловался на лихорадку. Смеялся, говорил, что перегрелся на солнце.
— Где Том? — спросил он, обращаясь уже не к Анне, а ко всей улице.
— Дома, — ответил кто-то. — Говорит, нездоровится.
Притихшая толпа расступилась. Майкл почувствовал, как доктор Коул посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. И всё понял без слов.
Майкл сидел на берегу в сумерках один. В доме оставались Анна и дети. Рядом присел Джеймс, молча протянул термос с горячим чаем. Океан вздыхал и перекатывал гальку, словно пересчитывал время, отпущенное острову.
— Знаешь, я читал про этот вирус, — сказал Джеймс, когда зашло солнце. — В восьмидесятых, в Корее, были целые американские базы, которые он выкашивал. А потом оказалось, что просто полевые мыши забежали в казармы.
— У нас нет полевых мышей, — возразил Майкл. — У нас овцы и крабы. И тупики.
— До недавнего времени у нас не было и хантавируса, — ответил Джеймс. — А теперь есть.
Они замолчали. На тёмном небе проступила россыпь звёзд. Майкл, как и все здесь, привык к этому небу и по-настоящему понимал, что такое одиночество. Но не такое — не то, которое приходит с болезнью и страхом.
— Том — хороший парень, — сказал наконец Джеймс. — Он справится.
— А если нет? — спросил Майкл. — Если эта зараза уже здесь, в нашем воздухе, на наших руках?
Джеймс не ответил. Он просто сидел рядом и смотрел в море, в то самое море, которое в любую минуту могло принести облегчение, а могло — и новую беду.
В доме, на больничной койке, которую не использовали с тех пор, как у старой миссис Джонсон случился инсульт, лежал Том. Рядом дежурил доктор Коул, отмечая в толстом блокноте каждое изменение температуры. Новоприбывшие анализы отправят с ближайшим судном в Кейптаун, но ответа придётся ждать не меньше трёх недель. Три недели, которые могут решить судьбу всего архипелага.
Завтра утром надо будет пройти по всем домам. Собрать сведения. Составить график изоляции. Позвонить матери. Сказать, что всё будет хорошо.
Но сегодня Майкл просто смотрел на море, на звёзды и на то, как далеко, на самом краю горизонта, горит одинокий огонёк — последнее судно, уходящее в безопасные воды.
Остров опоясывала тишина, в которой каждый житель слышал биение своего сердца. И только ветер, как всегда, напевал свою старую, бесконечно грустную песню.
