Путешествие пуговички, которая мечтала стать звездой

В старом-престаром комоде, где пахло нафталином и забытыми воспоминаниями, жила пуговичка. Звали её Пушинка. Она была кругленькой, перламутровой, с четырьмя крошечными дырочками-глазками и такой лёгкой, что даже самый слабый сквозняк мог заставить её чихнуть.

Но самое необычное в Пушинке было даже не это.

Самое необычное заключалось в её мечте. Пока другие пуговицы грезили о том, чтобы их пришили к нарядному платью или хотя бы к тёплому жилету, Пушинка хотела стать звездой.

Настоящей. Небесной. Которая светит, мигает и на которой можно загадывать желания.

— Это невозможно, — строго говорила большая кожаная пуговица со сломанной ножкой, которую все уважительно называли Командиром. — Пуговицы не становятся звёздами. У нас нет для этого ни формы, ни веса, ни права.

— А я всё равно попробую, — шептала Пушинка и смотрела в щёлочку между ящиком и стенкой комода, где иногда мелькал кусочек ночного неба.

Однажды ночью, когда луна была похожа на оторвавшуюся пуговицу от небесного халата, Пушинка решилась. Она дождалась, пока заскрипит половица у буфета — это был знак, что всё живое в доме уснуло, — и выкатилась из комода.

Глава первая, в которой пуговичка встречает неправильную иголку

Первым, кого она встретила на полу, был моток шерстяных ниток по имени Мотя. Моте очень не спалось, потому что он запутался в собственных мыслях и теперь лежал грустной кучкой у ножки стула.

— Ты куда, светленькая? — удивился Мотя, когда Пушинка бодро проскакала мимо.

— Становиться звездой! — ответила она.

Мотя задумался. Задуматься для мотка ниток — дело опасное: можно узел завязать.

— Знаешь, — сказал он наконец, — говорят, что звёздами становятся те, кто умеет светить изнутри. А снаружи — это так, шелуха.

Пушинка остановилась. Она никогда не думала про внутренний свет. У неё внутри была только маленькая пустота — такая же круглая и перламутровая, как она сама.

— А как узнать, светишь ли ты изнутри? — спросила она.

— Не знаю, — честно признался Мотя. — Я нитки. Меня только красить умеют. Иди спроси у Иголки. Она острая, она многое видела.

Иголка жила в напёрстке на подоконнике. Это была не простая иголка, а Серебряная Сорок Третья — когда-то её обронила фея, чинившая паруса для снов, и с тех пор Иголка считала себя немного волшебной.

— Звезда? — переспросила она, сверкнув острым носом. — Ты слишком круглая для звезды. Звёзды — они вон какие, с лучиками. А ты — бублик на ровном месте.

Пушинка чуть не заплакала. Но Иголка вдруг засмеялась тоненько-серебряно:

— Шучу, глупышка. Моя бывшая хозяйка — фея — говорила, что звёзды бывают разными. Есть звёзды взрывающиеся. Есть падающие. Есть пульсирующие. А есть — которые просто светят тихо-тихо, и от этого никто не может уснуть, потому что всё выглядит красивым.

Иголка подмигнула своим ушком:

— Вот ты какая будешь. Тихая звезда.

Пушинке очень понравилось это определение. Она поблагодарила Иголку и покатилась дальше, к двери, за которой начинался Свет.

Глава вторая, про то, как пуговичка едва не стала бусинкой

Дверь оказалась тяжелее, чем думала Пушинка. Она толкала её целый час, пока не поняла, что та открывается в другую сторону. Тогда она просто прокатилась по щели — благо была тоненькая, как лепёшка.

За дверью был Коридор Больших Событий. Так его называли домашние вещи, потому что именно здесь терялись ключи, находились забытые списки покупок и иногда просыпались пыльные клочки, которые прятались под плинтусом.

В коридоре Пушинку заметил Старый Ботинок. Он стоял в углу на одной ноге (вторую съела собака три года назад, и Ботинок до сих пор на неё обижался).

— Эй, Пуговичное Тесто! — крикнул Ботинок. — Ты куда прешься? Звездой хочешь стать? Ха! Да тебя же примет за бусинку любая ворона. Или хуже того — монетку. Сквозь землю провалишься от стыда, когда тебя попытаются купить на рынке за грош.

Пушинка оробела. Она и правда была похожа на монетку — круглая, блестящая, с дырочками. И на бусинку — тоже. И даже на конфету-леденец, которую облизали до прозрачности.

— Так что же мне делать? — спросила она.

Ботинок задумчиво пошевелил дырявым носком.

— А ты докажи, что ты не монетка. Спой, что ли. Или станцуй. Пуговицы, они же что? Они — связь. Их пришивают, чтобы держалось. Без пуговицы — всё расползается. Ты поняла?

Пушинка не совсем поняла, но кивнула. А потом она сделала то, чего от неё никто не ожидал, — она встала на ребро и покатилась прямо по коридору, напевая песенку, которую когда-то слышала от старой штопальной швейной машины:

— Тили-тили-тили-тесто,
пуговичное место,
если ты живая — свети,
а не хочешь — крути!

Ботинок от неожиданности так засмеялся, что с его подошвы слетела засохшая грязь. А Пушинка катилась всё быстрее и быстрее, пока не докатилась до… окна.

Глава третья, самая короткая и самая грустная

За окном было небо.

Настоящее. Чёрное, как чернила, которыми пишут тайные письма. И на нём горели звёзды. Они были такие большие и такие далёкие, что Пушинке вдруг стало очень-очень страшно.

— Я слишком маленькая, — прошептала она. — Я даже до подоконника не допрыгну.

И правда: окно было высоким. Пушинка посмотрела на свои невидимые ноги и поняла, что у неё нет ни крыльев, ни лестницы, ни даже хорошего пинка, чтобы взлететь.

Она заплакала. Плакать пуговицей — странное занятие: слёзы не текут, а просто делают бока влажными и скользкими. Пушинка стала мокрой и ещё более круглой.

И тут произошло нечто.

Глава четвёртая, где появляется тот, кого никто не ждал

Из-под батареи вылез Старый Паук. Он был седым, с очками на восьми глазах (очки держались на седьмой и четвёртой лапке) и с бесконечным терпением в каждой паутинке.

— Плачешь? — спросил он.

— Плачу, — всхлипнула Пушинка.

— Глупо, — сказал Паук. — Плачут нитки, когда рвутся. Плачут пуговицы, когда отрываются. А ты целая и катишься куда хотела. Чего плакать-то?

— Я хочу стать звездой, — сказала Пушинка. — Но я не могу даже долететь до окна.

Паук помолчал. Потом снял очки, протёр их паутинкой и сказал самое мудрое, что можно было сказать:

— А кто тебе сказал, что звезды — это те штуки на небе?

Пушинка удивилась.

— Как — кто? Все так говорят.

— Все говорят, что пуговицы не летают, — усмехнулся Паук. — А ты вот катишься. Кто тебе мешает быть звездой здесь?

— Здесь? — Пушинка огляделась. Вокруг была пыль, трещина на полу и забытая кем-то скрепка.

— Звезда — это не место, — сказал Паук. — Это способ. Когда на тебя смотрят и видят что-то хорошее. Или когда ты кому-то помогаешь найти дорогу. Или когда просто светишься — не глазами, а вот этим, — он ткнул лапкой туда, где у Пушинки, если верить рассказам Мотка, должен был быть внутренний свет.

Пушинка задумалась. Внутренний свет — штука невидимая. Но она вдруг поняла, что он у неё есть. Потому что она катилась всю ночь, и не устала. Потому что она пела песенку про тесто. Потому что она не испугалась Ботинка и даже почти не обиделась на Иголку.

— И что мне делать? — спросила она.

— А катись дальше, — пожёл плечами Паук (восемью плечами сразу, что выглядело очень внушительно). — Звезда сама знает, куда ей надо.

Глава пятая, в которой пуговичка становится тем, кем стала

Пушинка покатилась дальше. Но теперь она катилась не к окну, а туда, куда её звали маленькие звуки. Где-то в другой комнате кто-то плакал.

Это был Ёжик. Резиновый Ёжик с отвалившимся носом. Он лежал под креслом и тихонько всхлипывал, потому что дети его забыли, а без носа он казался себе не ёжиком, а странной щёткой для обуви.

— Привет, — сказала Пушинка. — Я пуговичка. Хочешь, я буду твоим носом?

Ёжик поднял на неё мокрые резиновые глаза.

— Ты круглая, — сказал он.

— Звёзды тоже круглые, — ответила Пушинка. — Если на них смотреть очень близко. А издалека они лучистые. Я тебе издалека буду казаться лучистой, честное слово.

Ёжик подумал и согласился.

Пришить Пушинку было нечем — ниток не нашлось. Но Пушинка сама зацепилась дырочками за торчащие резинки и держалась так крепко, что оторвать её можно было только вместе с ёжикиной головой.

И знаете что?

Ёжик перестал плакать.

Он посмотрел в окно — и увидел там звёзды. Все они были похожи на пуговицы. Маленькие, круглые, каждая со своей дырочкой-секретом.

— Ой, — сказал Ёжик. — А ты похожа на ту, самую яркую.

— Нет, — тихо сказала Пушинка. — Это та похожа на меня. Потому что я теперь — твоя звезда.

Эпилог, который пахнет нафталином и счастьем

С тех пор прошло много ночей. Комод по-прежнему пах нафталином, Старый Паук вязал из пыли пледы, а Мотя так и не распутался — зато завязал красивый бант на удачу.

Иногда, когда в доме наступала полная тишина, можно было услышать разговор.

— Ёжик, — говорит Пушинка. — Смотри, сегодня звезд особенно много.

— Я смотрю на тебя, — отвечает Ёжик. — Ты тоже звезда. И ты ближе.

— Потому что я пуговица, — смеётся Пушинка. — Пуговицы всегда ближе, чем кажется.

А за окном звёзды мигали. И если присмотреться, среди них была одна — чуть смешнее других, чуть круглее и совершенно точно с четырьмя дырочками.

Но это уже совсем другая история.

Конец.