Летний вечер 31 августа 1997 года в Париже выдался душным, словно сам воздух сгустился в предчувствии неотвратимой беды. Солнце, клонившееся к горизонту за башнями Нотр-Дама, окрашивало Сену в расплавленное золото, но в этом сиянии уже таилась тревожная, лихорадочная нота. В отеле «Ритц», роскошном островке старой аристократии на Вандомской площади, время текло по своим, особым законам — замедленно, под шелест кондиционеров и приглушенный звон бокалов в баре «Хемингуэй». Именно здесь, в Императорском люксе, укрытая от вездесущих вспышек папарацци, находилась она — самая фотографируемая женщина в мире, чья улыбка стала символом целой эпохи. Диана, принцесса Уэльская, готовилась к ужину, которому суждено было стать последним.
Она стояла у высокого окна, глядя на площадь, где уже начала собираться привычная стайка фотографов с длиннофокусными объективами. Их терпение, граничащее с одержимостью, давно перестало ее удивлять. Диана знала, что каждый ее шаг, каждый вздох будет зафиксирован, растиражирован и продан за баснословные деньги. В свои тридцать шесть она чувствовала себя не просто женщиной, а живым мифом, заключенным в золотую клетку всеобщего обожания и безжалостного любопытства. Сегодня на ней было простое, но элегантное черное платье — никаких траурных предзнаменований, просто практичный выбор для парижского вечера, который обещал быть одновременно деловым и романтическим. Ее спутник, Доди Аль-Файед, сын владельца «Ритца» Мохаммеда Аль-Файеда, находился в соседней комнате, обсуждая последние детали их планов на завтра. Завтра… это слово звучало так обнадеживающе, так по-человечески просто. Она еще не знала, что для нее не будет никакого «завтра».
Их парижский вояж начался всего несколькими днями ранее, но уже был пропитан эйфорией и ощущением головокружительной свободы. После мучительного, публичного развода с принцем Чарльзом Диана наконец-то начала обретать себя — не как «принцессу народа», не как икону стиля, а как женщину, имеющую право на личное счастье. С Доди ее связывали нежные, стремительно развивающиеся отношения. Он был внимателен, щедр и, казалось, искренне стремился оградить ее от того безумия, которое неотступно следовало за ней по пятам. Накануне они отдыхали на Сардинии, наслаждаясь морем и уединением на яхте «Джоникал», а теперь по его инициативе прилетели в Париж — город, который он считал своей второй родиной, чтобы провести здесь один волшебный вечер перед возвращением в Лондон, к ее сыновьям, Уильяму и Гарри. Мысль о мальчиках заставила ее сердце сжаться. Она скучала по их голосам, по их беспорядочным объятиям, по запаху скошенной травы в Хайгроуве, который она так любила и который теперь был для нее потерян навсегда. Сегодня утром она говорила с ними по телефону, и их звонкие голоса были для нее лучшей музыкой. «Я скоро буду дома», — пообещала она тогда, не подозревая, какую горькую иронию судьба вложит в эти простые слова.
План на вечер был прост и изыскан, под стать парижскому шику. Сначала — аперитив в отеле, затем — ужин в ресторане «Бенуа», маленьком, но знаменитом заведении с традиционной французской кухней, которое Доди выбрал лично, желая удивить ее аутентичной атмосферой вдали от напыщенных мишленовских залов. Однако реальность, как всегда, внесла свои коррективы. Едва их автомобиль, скромный «Мерседес», отъехал от служебного выхода «Ритца», как за ними увязался целый рой репортеров на мотоциклах и скутерах. Вспышки камер превратили сумерки в мерцающий, агрессивный день. Диана, сидевшая на заднем сиденье, инстинктивно пригнула голову, хотя давно привыкла к этому безжалостному свету. Доди, сжимавший ее руку, был напряжен. Он ненавидел это вторжение в их личное пространство, эту бесцеремонную охоту, жертвой которой стала женщина, которую он, по его словам, уже готов был назвать своей невестой. Кольцо с крупным бриллиантом, подаренное им в Монте-Карло, покалывало ее палец как напоминание о счастье, которое было так близко.
В «Бенуа» их встретили с подчеркнутым уважением и пониманием. Метрдотель, немолодой мужчина с лицом потомственного хранителя кулинарных традиций, быстро проводил их в отдельный кабинет на втором этаже, подальше от любопытных глаз других посетителей, которые уже начали перешептываться, узнав знаменитую блондинку. Но очарование вечера было безнадежно испорчено. Шум моторов и крики фотографов, оставшихся караулить снаружи, проникали сквозь толстые стены старинного здания, создавая гнетущий, нервирующий фон. Они попытались сделать заказ, пробежаться глазами по меню, написанному от руки на мелованной бумаге, но аппетит пропал. Вместо наслаждения изысканными блюдами они чувствовали себя дичью, загнанной в нору. Обсуждать будущее, строить планы, смеяться над какими-то пустяками, как это было на яхте, здесь не получалось. Нависшее напряжение было слишком плотным, его можно было резать ножом.
— Давай вернемся в отель, — внезапно предложил Доди, видя, как побледнела Диана. В его голосе звучала не просьба, а решимость. — Там, по крайней мере, мы сможем поужинать спокойно. Папа предоставит нам свой люкс, и никто нас не потревожит. Этот цирк невыносим.
Диана кивнула. Идея показалась ей спасением. Она уже предвкушала тишину Императорского люкса, мягкий свет ламп, возможность снять туфли и просто быть собой. Они почти не прикоснулись к еде, и это было символично. Трапеза, которая должна была стать праздником чувств, превратилась в очередное бегство. Путь обратно был похож на гонку на выживание. Преследователи, взбудораженные их скорым отъездом, стали еще настойчивее. Мотоциклисты подрезали машину, проезжали в опасной близости, один из них даже попытался заглянуть в заднее стекло, ослепив салон мощной фотовспышкой. Диана вцепилась в руку Доди и на мгновение зажмурилась. В голове пронеслась холодная, отрезвляющая мысль: «Когда-нибудь из-за этих людей я разобьюсь». Это не было предчувствием в мистическом смысле, скорее, усталым осознанием математической вероятности, результатом многолетнего опыта жизни под ежедневным прессингом. Водитель, Анри Поль, сотрудник службы безопасности «Ритца», мрачно смотрел вперед, стараясь оторваться от погони. Он понимал состояние пассажиров и, возможно, тоже чувствовал себя участником какого-то рокового спектакля.
Вернувшись в отель около десяти часов вечера, они нашли убежище в ресторане «Эспадон», главном зале «Ритца» с его колоннами, хрустальными люстрами и обитой шелком мебелью. Но и здесь покоя не было. Публика, состоящая сплошь из состоятельных постояльцев, не могла скрыть своего любопытства. Шепот, взгляды украдкой, направленные на их столик в центре зала, создавали тот же эффект аквариума, от которого они бежали. Тогда Мохаммед Аль-Файед, по-отечески обеспокоенный их состоянием, предложил простое и в то же время роскошное решение. Он пригласил их в частные апартаменты, в свой личный люкс, где они могли бы поужинать в абсолютной приватности, без посторонних глаз и вездесущих объективов. Это был жест радушия, но в контексте разворачивающейся драмы он приобретал почти сакральный смысл. Они согласились, и вскоре официанты накрыли стол в небольшой, но изысканно обставленной гостиной на втором этаже.
Именно здесь, в этом временном убежище, и состоялся последний ужин. Окна комнаты выходили во внутренний двор, отрезая все звуки внешнего мира. Гул Парижа, безумная погоня, крики репортеров — все это осталось по ту сторону толстых стен и бархатных портьер. В комнате царил полумрак, разгоняемый мягким светом настольной лампы под шелковым абажуром. На столе, сервированном белоснежной скатертью и тяжелым столовым серебром, стояли закуски, бутылка охлажденного шампанского и блюда, выбранные ими ранее. Диана, наконец, смогла выдохнуть и сбросить напряжение, сковывавшее ее плечи. Она откинулась на спинку кресла и улыбнулась Доди той самой улыбкой — застенчивой, немного грустной, но бесконечно теплой, которая и сделала ее иконой.
Их разговор за этим столом не был похож на легкомысленную болтовню влюбленных. Он был глубже, тише, словно собеседники, сами того не осознавая, подводили итоги. Доди говорил о будущем, о доме, который он хотел бы купить в Калифорнии, подальше от лондонской сырости и дворцовых интриг. Он рисовал ей картины их совместной жизни: долгие прогулки по пляжу, свобода от протокола, возможность заниматься благотворительностью не в качестве «принцессы», а в качестве той самой Дианы, которую полюбил весь мир. Его энтузиазм был искренним и заразительным. Он видел в ней не титул, а ту удивительную эмпатию, которая позволяла ей, аристократке по рождению и браку, с искренним состраданием держать за руку больного проказой или сидеть на полу в хосписе, разговаривая с умирающим ребенком. Это качество поражало и притягивало его больше, чем ее королевское прошлое.
Диана слушала, помешивая ложечкой чай. Ее собственные мысли были более сложными, более структурированными, чем планы о калифорнийском бунгало. Она действительно любила Доди? Ей хотелось в это верить. После лет унижений, предательства, булимии и глубочайшего одиночества во дворце, полном слуг, его обожание было бальзамом на израненную душу. Он давал ей легкость, возможность смеяться и чувствовать себя желанной. Это была влюбленность, нежная благодарность, кружащая голову, но было ли это тем глубоким, зрелым чувством, которое она когда-то испытывала? Она не знала. Но одно она знала точно: ее главная любовь, ее якорь и смысл жизни — это Уильям и Гарри. Ради них она была готова терпеть любые лишения, и именно о них она думала в первую очередь, когда рисовала в воображении свое будущее. В ее жизни начался новый, пост-королевский этап, и она хотела написать его сценарий самостоятельно, без оглядки на Букингемский дворец и требования к «членам королевской семьи».
Она заговорила о своих планах. Ее голос, тот самый, с характерными придыханиями, звучал уверенно. Она рассказывала о благотворительных проектах, которые хотела бы курировать лично, не как патрон, а как активный участник. О кампании по запрещению противопехотных мин — теме, которая была для нее не пиар-ходом, а личной миссией. Она заново переизобретала себя, превращаясь из «принцессы Дианы» в «Диану, борца за мир». Доди слушал с восхищением, но, возможно, не до конца понимал масштаб ее внутренней трансформации. В его глазах она была прекрасной женщиной, которую нужно было спасти и защитить. В ее собственных глазах она была сильной, самостоятельной личностью, которая больше не нуждалась в спасителях. Ей нужны были партнеры. Этот тонкий, но принципиальный разрыв в их восприятии отношений мерцал в воздухе, как дрожащее пламя свечи.
Ужин не был обильным. Они почти не притронулись к основным блюдам, слишком взвинченные после погони, слишком поглощенные странной, надвигающейся кульминацией этого дня. Зато они много говорили. О детстве. Доди вспоминал своего деда, простого учителя из Александрии, и о том, как его отец построил империю с нуля. Диана, в свою очередь, делилась воспоминаниями о Парк-хаусе, о своем бунтарском духе в школе и о том, как нелепо и страшно было в девятнадцать лет выходить замуж за будущего короля перед миллиардом телезрителей, чувствуя себя лишь актрисой в грандиозной, кем-то поставленной пьесе. Она говорила о той сказке, которая обернулась кошмаром, без горечи, скорее, с мудростью человека, прошедшего через огонь. «Я больше не хочу быть королевой чьих-то сердец, — сказала она, отпивая глоток из бокала. — Я просто хочу быть королевой в своем собственном сердце». Эта фраза повисла в воздухе, наполненная достоинством и спокойной силой.
В какой-то момент разговор зашел о кольце. Доди с жаром убеждал ее, что их союз будет одобрен, что он сделает всё, чтобы ее сыновья приняли его. Он уже мысленно видел их всех вместе, большой, шумной семьей. Диана мягко улыбалась, не соглашаясь и не споря. Она смотрела на бриллиант на своем пальце, и он казался ей чужим, словно обручальное кольцо из прошлой жизни. Она носила его, потому что оно было красивым, потому что оно делало счастливым человека, сидящего напротив, но в глубине души она еще не была готова к новому «навсегда». Ее «навсегда» было отдано мальчикам, которые сейчас, должно быть, крепко спали в Балморале, в объятиях королевской бабушки. Мысль о них вернула ее к реальности. Чем дольше они засиживались, тем позднее она сможет позвонить им завтра утром. А утром они собирались вылететь в Лондон.
Время приближалось к полуночи. Усталость брала свое, но никто не решался закончить этот вечер. Казалось, оборвав разговор, они откроют дверь чему-то необратимому. Диана встала из-за стола и подошла к зеркалу в тяжелой раме. Из глубины амальгамы на нее смотрела женщина с бледным, но спокойным лицом. Морщинки вокруг глаз, которые она так не любила, сейчас казались ей свидетельствами пережитого, знаками отличия. Она поправила прическу, и в этот момент в дверь постучали. Анри Поль, их водитель, доложил, что все готово. Машина подана к служебному выходу. Разработан хитроумный план с отвлекающим маневром: один автомобиль с водителем выедет с главного входа, чтобы увести за собой преследователей, в то время как они на «Мерседесе» покинут отель через задние ворота. Это был план, рожденный отчаянием, игра в кошки-мышки, в которой ставки были слишком высоки.
Диана надела жакет, еще раз проверила, на месте ли ее сумочка. Доди давал последние указания персоналу. Их прощание с люксом было странным, суетливым. Не было ни долгих объятий, ни прощальных взглядов на это временное пристанище. Просто двое людей, собирающихся в дорогу. Они спустились на лифте и через лабиринт служебных коридоров вышли к черному ходу, где их ждал темно-синий «Мерседес S280». Воздух на улице был все еще теплым и душным, несмотря на глубокую ночь. В нем витал едва уловимый запах разогретого асфальта и бензина. Где-то вдалеке, на Вандомской площади, слышались крики и треск моторов — отвлекающая группа сработала. Казалось, путь свободен.
Диана села в машину. Доди — справа от нее, на заднем сиденье. Впереди, за рулем, Анри Поль, а на пассажирском месте — Тревор Рис-Джонс, телохранитель из команды Аль-Файеда. Никто не пристегнулся. Это была привычка, фатальная небрежность, которую в ту эпоху допускали практически все. Автомобиль мягко тронулся с места, выехал на рю Камбон и, набирая скорость, направился в сторону набережной Сены. Их маршрут лежал через площадь Согласия к мосту Альма и далее, к частному особняку Доди на Елисейских полях. Всего несколько минут езды — и они будут на месте, в безопасности. Диана откинулась на спинку сиденья и рассеянно смотрела в окно на проносящиеся мимо огни вечернего Парижа. Она молчала. Молчал и Доди, сжимая ее руку. В салоне играла тихая музыка, какая-то легкомысленная мелодия по радио, создававшая диссонанс с мрачным напряжением водителя.
Им не удалось уйти незамеченными. Как стая почуявших кровь шакалов, фотографы, дежурившие у заднего выхода, мгновенно сорвались в погоню. Их было семеро, на мотоциклах и скутерах. В зеркалах заднего вида заплясали огни фар, послышался нарастающий гул. Анри Поль нажал на газ, пытаясь оторваться. Стрелка спидометра поползла вверх: 80, 100, 120 километров в час. Центр Парижа в полночь — не лучшее место для гонок, но у них не было выбора. «Мерседес» влетел в подземный туннель под площадью Альма. Гул двигателей, многократно усиленный бетонными стенами, превратился в оглушительный, адский рев. Свет фар заметался по стенам, создавая сюрреалистические, дерганые тени. Это был момент перехода. Мир, состоящий из парижских огней, будущих планов и разговоров о кольце, сжался до трясущейся металлической капсулы, несущейся навстречу своей судьбе.
Внезапно автомобиль вильнул. Анри Поль, чья концентрация была подорвана алкоголем в крови и антидепрессантами, не справился с управлением. Возможно, ослепила чья-то вспышка, или впереди возникло неожиданное препятствие. Раздался визг шин, переходящий в душераздирающий скрежет металла, сминающегося о бетонный столб. Все произошло за долю секунды, которая, как говорят пережившие катастрофы, растянулась в вечность. Удар. Сокрушительная, тупая сила, превратившая элегантный седан в груду искореженного металла. Последний, затухающий звон стекла, оседающего на асфальт, и воцарившаяся тишина, нарушаемая лишь шипением пара из разбитого радиатора и далекими, пока еще неуверенными криками.
В этой страшной, внезапно наступившей тишине и завершилась история последнего ужина. На переднем сиденье застыло безжизненное тело Анри Поля. Рядом с ним, тяжело раненный, терял сознание телохранитель. А на заднем сиденье, придавленная смятым металлом, замерла та, чей образ всего несколько часов назад отражался в зеркале императорского люкса. Бриллиант на ее пальце, символ обещанного счастья, тускло блеснул в луче случайного фонаря, прежде чем все окутала тьма.
Весть о катастрофе облетела мир за минуты, вспарывая ночную тишину от Лондона до Сиднея тревожным звоном телефонов и экстренными выпусками новостей. В Балморале, разбуженные суетой, еще ничего не понимали юные принцы. Париж, который должен был стать городом-свидетелем их нового романа, превратился в склеп. Все планы, мечты, страхи и надежды — все, о чем говорилось за тем столом, — в одночасье лишилось смысла. Остались лишь обрывки воспоминаний: застенчивая улыбка, слова о свободе и собственном сердце, нежные объятия и головокружительная, пугающая скорость погони. Тот ужин, за которым они так и не насытились, стал трагической, неоконченной трапезой, после которой наступила вечная ночь.
