Пустыня Невады в августе — это не место, а состояние предсмертной скуки. Асфальт плавится, горизонт дрожит, и кажется, что ты едешь по дну гигантской сковороды, которую кто-то забыл выключить. «Форд Фокус» 2013 года, кондиционер которого рыдает на последнем вздохе, везет Кайла и Эмму в Рино. Развод. Без скандала. Без разбитых тарелок. Просто тихое, арифметическое решение: «нам лучше порознь».
Кайл сжимает руль так, будто тот пытается вырваться. Эмма смотрит в окно на кусты юкки, похожие на взбесившихся осьминогов. Они не разговаривали последние семьдесят миль. Между ними — подушка безопасности неиспользованных обид.
— Вода кончилась, — говорит Кайл. Голос сухой, как гравий.
— Ты хотел сказать «наша вода кончилась»? — Эмма даже не поворачивает головы.
Кайл вздыхает. Сзади на сиденье лежит ее сумка и его рюкзак. В бардачке — нотариально заверенное соглашение. Любовь умерла шесть месяцев назад. Сейчас они везут тело на опознание.
За четыре мили до заправки «Сансет Оазис» они видят его.
Мужчина стоит на обочине с рукой, поднятой без особой надежды. На нем костюм. Не деловой, не свадебный — такой, в котором хоронят дальних родственников: темно-серый, мятый, с болтающейся пуговицей на пиджаке. Галстук завязан странным, несуществующим узлом. Ему лет пятьдесят, а может, шестьдесят. Лицо не запоминается. Такое лицо, которое через минуту уже невозможно описать полицейскому.
— Не останавливайся, — говорит Эмма.
Кайл сбрасывает скорость.
— Ты серьезно? Пятьдесят градусов. У него нет бутылки.
— Он в костюме, Кайл. Кто в такой жаре носит костюм?
— Человек, который сломался.
Он тормозит. Это последнее правильное решение в его жизни, и оно же — первое непоправимое.
Мужчина открывает заднюю дверь. Садится. От него пахнет сухим хлопком, мылом без названия и — чуть заметно — йодом. Он улыбается. Улыбка держится ровно полторы секунды, словно он тренировал ее перед зеркалом в туалете автовокзала.
— Спасибо. Томас, — он подает руку. Кайл жмет через плечо. — Далеко едете?
— Рино, — отвечает Эмма. Коротко. Она не оборачивается.
— Рино, — повторяет Томас, пробуя слово на вкус. — Хороший город. Я там не был с… — пауза. Он считает что-то в голове. — С 1987 года.
Кайл вдавливает педаль газа. Стрелка спидометра ползет к семидесяти. Кондиционер всхлипывает.
Первые полчаса Томас молчит. Он просто сидит сзади, сложив руки на коленях. Кайл следит за ним в зеркало заднего вида. Тот не смотрит на дорогу. Он смотрит на затылок Эммы. Сосредоточенно. Не как мужчина на женщину — как скульптор на глыбу мрамора, решая, куда ударить стамеской.
Эмма замечает этот взгляд. Мурашки бегут по шее, но она не оборачивается. Она уже научилась игнорировать опасность. Это главный навык, который дает брак с Кайлом.
— Откуда идете? — спрашивает Кайл, чтобы нарушить тишину.
— Лас-Вегас, — отвечает Томас. — Был на конференции. Сорвалось.
Он не говорит, на какой конференции. Он вообще ничего лишнего не говорит. Просто сидит, иногда потирает большим пальцем указательный — круговое движение, будто накручивает невидимую нить.
Эмма косится в боковое зеркало. Пустота. Пустыня. Ни одной встречной машины уже двадцать минут.
— Вы давно путешествуете? — вдруг спрашивает Томас.
— Мы не путешествуем, — резко отвечает Эмма. — Мы едем по делу.
— Понимаю. В Рино обычно едут заканчивать, а не начинать.
Тишина. Кайл стискивает зубы. Эмма чувствует, как у нее немеют кончики пальцев. Этот человек что-то знает. Не про них. Про всех.
Проходит час. Согласно одометру, они отъехали от места посадки на шестьдесят три мили.
— Я сейчас скажу вам кое-что, — произносит Томас совершенно обычным голосом. Так говорят о погоде. — Не бойтесь. Сразу предупреждаю: крики и мольбы меня раздражают. Они мешают думать.
Кайл смотрит в зеркало. Томас улыбается той же полуторасекундной улыбкой.
— Что? — переспрашивает Эмма. Голос сел.
— Вы — моя третья машина за сегодня, — продолжает Томас. — Первая была серая «тойота». Молодой парень вез девушку в Лос-Анджелес. Очень милые. Вторая — «шевроле» с двумя мужчинами. Торговые представители. В дороге они обсуждали квартальные бонусы. Невероятно скучные люди.
— Вылезай, — говорит Кайл. Голос твердый, но правая нога дрожит на педали газа. — Немедленно.
— Я не закончил, — мягко отвечает Томас. — Правила игры.
Эмма медленно открывает бардачок. Ей просто нужно что-то сделать. Документы. Телефон. Позвонить в полицию. В бардачке лежит чужой смартфон — дешевый «андроид» в треснутом чехле. Экран погас, но снизу, в уведомлениях, высвечивается черновик.
Она нажимает пальцем. Экран загорается. Неотправленное сообщение. Текст открыт. Пальцы Томаса никогда его не касались — он не успел. Или не захотел.
«Он заставляет набирать номер, а потом отрезает палец, чтобы разблокировать экран. Спасайся».
Слово «спасайся» написано с двумя ошибками. Эмма смотрит на буквы, и каждая из них — маленький гвоздь, который кто-то забивает ей в солнечное сплетение.
Она поднимает глаза. Томас смотрит на нее через зеркало. Их взгляды встречаются. Он кивает. Медленно. Без угрозы. С уважением.
— Ах да, — говорит он. — Этот телефон. Парень пытался бежать. Очень глупо. Пустыня ночью — это не место для спринтеров. Но сообщение он написал хорошее. Трогательное. Я оставил как напоминание. Знаете, себе. Чтобы не терять человеческое лицо.
Кайл тормозит. Визг шин. Машина встает поперек дороги. Он выхватывает ключи из зажигания и разворачивается на сиденье.
— Вон.
Томас не двигается. Он спокойно снимает пиджак, аккуратно складывает его на колени и закатывает левый рукав рубашки. На предплечье — ничего. Чистая, бледная кожа.
— Я сказал, вылезай! — Кайл тянется к нему.
Томас перехватывает его руку. Легко. Не напрягаясь. У него хватка старого асфальтового катка.
— Давайте договоримся сразу, — говорит он, почти ласково. — Вы не будете меня бить. Я не буду убивать вас прямо сейчас. Вместо этого — игра. Интеллектуальная. У вас есть шанс.
Он отпускает руку Кайла. Тот отдергивает ее, будто обжегся.
— Каждые тридцать миль, — Томас поправляет манжету, — я называю слово. Одно слово. Ваша задача — угадать пароль. Даю три попытки. Если угадываете — выхожу и пропадаю навсегда. Вы едете дальше и даже забываете мое имя.
— А если нет? — шепчет Эмма. Она все еще держит чужой телефон. На экране бьется строка.
— Если нет, — Томас вздыхает с усталостью учителя, который объясняет таблицу умножения в сотый раз, — я убиваю одного из вас. Но второму разрешаю уйти. Пешком. В любую сторону.
Тишина. Часы на панели показывают 14:23. Пустыня за окном дышит жаром.
— Вы чудовище, — выдавливает Эмма.
— Я лексиколог, — поправляет Томас. — И очень одинокий человек.
Кайл сжимает дверную ручку. Мысль ясная и простая: выбежать. Открыть дверь Эммы. Бежать. Но куда? Пустыня до горизонта. А у Томаса — в кармане брюк что-то тяжелое, длинное. Не пистолет. Нож. Эмма видит очертания рукоятки.
— Первый отсчет, — говорит Томас. Глядит на одометр, сброшенный на ноль в момент посадки. — Через восемь миль я скажу слово.
Он закрывает глаза. Прислоняется головой к стеклу и выглядит как уставший командировочный. Просто человек в плохом костюме, которому не повезло с попутчиками.
Но Эмма знает. Она смотрит на телефон. На неотправленное сообщение. На ошибки в слове «спасайся». И вдруг понимает одну вещь, от которой холод пробирает сквозь сорок пять градусов жары.
Парень, который написал это сообщение, умер. Но он успел. Сообщение ушло бы — если бы не предсмертная дрожь пальцев, не нажавших кнопку «отправить».
Эмма нажимает «отправить».
Телефон пищит. Сообщение ушло. На другой конец — к матери, сестре, другу. К тому, кто теперь поедет искать. Но искать будет не здесь. Не сейчас.
Томас открывает глаза. Смотрит на нее. Улыбается. Полторы секунды.
— Молодец, — говорит он. — Честно. Но помощи не будет. Первая машина была восемь часов назад. Вторая — три. Полиция в этих краях — красивое слово без содержания. До следующего поста — сорок миль. А мы с вами… мы уже семнадцать.
Одометр показывает 17,4 мили от места посадки.
— Двенадцать с половиной миль до первого слова, — напоминает Томас. — Можете гадать заранее. Попытки считаются с момента объявления. Никаких подсказок. Пароль — это имя.
— Чье имя? — спрашивает Кайл. Губы побелели.
— Самой первой жертвы, — Томас складывает руки на груди. — 1987 год. Она была жива, когда я ее закапывал. Вы знаете, какой звук издает пластиковый пакет на глубине? Как будто шепчет. Она шептала три часа. Имя. Свое имя. Я забыл его на следующий день. А потом мучительно вспоминал тридцать шесть лет. Каждую ночь. И вы знаете, я так и не вспомнил.
Пауза.
— Поэтому я возил с собой людей. Тысячи людей. И просил их угадать. Никто не угадал. Вы знаете почему?
Эмма не дышит.
— Потому что я похоронил ее безымянной. На старом ранчо у озера Гумбольдт. Никто не знает это имя, — он улыбается. — Его не существует.
Кайл дергает ручку двери. Заблокирована. Эмма смотрит на центральный замок. Кнопка нажата со стороны заднего сиденья.
— Но вы же будете гадать, — Томас произносит это почти радостно. — Всегда гадают. Потому что надежда — это единственное, что делает смерть невыносимой. Если бы мы играли без правил, я бы просто отрезал вам головы. А так… так вы будете перебирать имена. Сара. Анна. Мэри. Джейн. Каждые тридцать миль. До самого Рино.
Он смотрит на дорогу. На горизонте — миражи, похожие на воду.
— А потом кто-то останется один. Пешком. И будет идти в никуда, гадая — а вдруг следующая машина подберет? А вдруг это был розыгрыш? Может быть, у того парня в телефоне просто был фильм ужасов.
Одометр показывает 29,8 мили.
— Приготовьтесь, — говорит Томас. — Первое слово. Очень простое. Я даю вам фору.
Он закрывает глаза. Открывает. Смотрит прямо на Эмму в зеркало заднего вида.
— Статистика, — шепчет он. — Женские имена, которые давали девочкам в Неваде в 1960-х. Джуди, Патриция, Линда. У вас три попытки.
— Подожди, — Кайл поднимает руки. — Это нечестно. Ты сказал — имя жертвы.
— Я и назвал. Статистика — это не имя. Это условие. Джуди? Патриция? Линда?
Эмма сжимает подлокотник. Кости пальцев белеют.
— Сьюзен, — говорит она.
Томас качает головой. Без злорадства. Почти с сожалением.
— Маргарет, — выдыхает Кайл.
— Осталась одна попытка. На эту тридцатимильную станцию.
Пустыня плывет за окном. Тишина. Эмма смотрит на мятый костюм. На пуговицу, которая болтается на нитке. На руки Томаса — чистые, с аккуратными ногтями. На его лицо — лицо без возраста, без родинок, без запоминающихся черт.
— Дебора, — произносит она еле слышно.
Томас молчит. Потом выдыхает. Очень медленно.
— Хорошая попытка. Но нет.
Он берется за ручку двери, как будто собирается выйти. Но не выходит. Он смотрит на одометр. Пробежало полмили сверх нормы.
— По правилам, — говорит он, — я должен убить одного из вас сейчас. Но я дам вам одну подсказку. Бесплатно. Потому что вы старались.
Он наклоняется вперед, между передними сиденьями. Эмма чувствует его дыхание — сухое, пахнущее мятой.
— Имя жертвы начинается на букву «Э», — шепчет он. — И это не Эмма.
Он выпрямляется. Достает из внутреннего кармана нож. Длинный, матовый. Не бликующий на солнце.
— А теперь, — говорит Томас. — Кто из вас сделает шаг в пустыню?
Стрелка одометра застыла на тридцати одной миле. Часы показывают 14:47. До Рино — двести миль. Семь отсчетов. Семь слов. Семь шансов не угадать имя, которого никогда не существовало.
Кайл смотрит на Эмму. Эмма смотрит на телефон. На сообщение, которое ушло в никуда.
Томас терпеливо ждет. Улыбка висит на его лице, как старая одежда на вешалке.
За окном пустыня смеется сухим смехом перекати-поля. Имя начинается на «Э». И это не Эмма. И это не имеет значения.
Потому что у нее больше нет пальцев, чтобы набирать номер. Их отрезали тридцать шесть лет назад. И Томас просто коллекционирует чужие попытки вспомнить то, чего не было.
— Ну? — спрашивает он. — Кто первый?
Кайл открывает рот. Эмма понимает — сейчас он скажет «я». Не из героизма. Из гордости. Из последнего желания быть кем-то в ее глазах.
Но Томас уже тянется к нему. Потому что Томасу все равно.
Потому что это просто игра.
А в играх всегда проигрывают те, кто согласился играть по чужим правилам.
Она бросает телефон в окно. Стекло разбивается. И в ту же секунду, пока Томас моргает, она выдергивает ключи из замка зажигания и швыряет их в пустыню.
— Теперь ты не поедешь дальше, — говорит Эмма. — И следующей машины не будет до вечера. А у меня есть еще одна попытка.
Томас смотрит на разбитое стекло. На дыру в окне. На пустыню, которая врывается в салон горячим дыханием.
— Имя начинается на «Э», — говорит Эмма. — И это не Эмма. Но имя есть. Оно написано на твоем лице, когда ты думаешь, что никто не смотрит.
Томас перестает улыбаться.
— Элизабет, — произносит Эмма.
Тишина. Такая глубокая, что слышно, как песок сыплется с разбитого стекла.
Томас медленно убирает нож в карман. Открывает дверь. Выходит. Пиджак остается на сиденье.
— Ты ошиблась, — говорит он, уже стоя на обочине. — Но ошибка стоила тебе свободы. Игра продолжается.
Он не захлопывает дверь. Он просто идет вдоль дороги в обратную сторону. Пиджак остается в машине — темно-серый, мятый, с пуговицей на нитке.
В нагрудном кармане — маленький блокнот. Эмма вытаскивает его дрожащими пальцами. Открывает на первой странице.
Там — список. Сотни имен. Женских. Мужских. Детских. И напротив каждого — одна буква: «п», «н», «в», «у».
Столбцы. Таблица. Статистика.
На последней странице, вырванной из блокнота, — одно предложение. Почерк Томаса. Аккуратный, каллиграфический:
«Если ты читаешь это, значит, я наконец-то вспомнил. Ее звали Эстер. И я лгал всем. Каждые 30 миль. 36 лет. Никто не спрашивал про Эстер».
Эмма закрывает блокнот. Смотрит в разбитое окно. Томас исчез в мареве — серое пятно, которое тает, не успев стать точкой.
Кайл сжимает ее руку.
— Поехали, — шепчет. — У нас же нет ключей.
Эмма смотрит на зажигание. Пусто.
Потом переводит взгляд на пиджак. Во внутреннем кармане что-то звенит. Запасной ключ. Два слова, выцарапанные на брелоке: «Не спасибо».
Пустыня смыкается. Томас не вернется. Но каждая следующая машина, которая остановится на этом участке шоссе 95, увидит человека в мятом костюме. Он будет голосовать. И улыбаться.
Потому что Эстер умерла первой. А Томас — тот, кто всегда едет по попутчикам. Ему не нужен конец. Ему нужен следующий отсчет.
Кайл заводит машину запасным ключом. Эмма смотрит в зеркало заднего вида — пусто. Но она знает, что в следующий раз, когда увидит голосующего на обочине, не нажмет на тормоз.
Даже если у него не будет воды.
Даже если на нем не будет костюма.
Особенно — если на нем не будет костюма.
Они едут в Рино. Разводиться. Но теперь у Эммы есть блокнот. Списки. И одно имя, которое нельзя называть вслух.
Потому что если ты скажешь «Эстер» трижды в пустыне Невады — кто-то обязательно ответит.
С заднего сиденья. В мятом пиджаке.
Игра не закончена. Она просто сменила водителя.
