Вена встретила их мелким ноябрьским дождем, серым и настойчивым, который превращал город в акварельный набросок. Площадь Шварценбергплац перед гостиницей «Империал» была безлюдна, если не считать кортежей черных седанов с дипломатическими номерами и пары полицейских фургонов, приткнувшихся у бордюра. Стефан Восс, старший аналитик европейского отдела Госдепартамента, стоял у окна своего номера на третьем этаже и смотрел, как из машины выходит Мохаммад Реза Амини, глава иранской переговорной группы. Амини был в темно-сером пальто, слишком легком для такой погоды, и двигался неторопливо, с достоинством человека, который не привык суетиться ни при каких обстоятельствах. Восс знал его досье наизусть: выпускник Тегеранского университета, докторская степень по международному праву в Женеве, племянник бывшего министра иностранных дел. Ему было сорок восемь, но выглядел он на пятьдесят пять.
Сам Восс прилетел из Вашингтона за день до этого, преодолев разницу во времени с помощью двойного эспрессо и тридцатиминутной пробежки на беговой дорожке в фитнес-зале отеля. Теперь он стоял с чашкой остывшего чая, размышляя о том, что в ближайшие сорок восемь часов здесь, в этом старом имперском городе, между двумя делегациями — американской и иранской, при посредничестве австрийцев и швейцарцев — начнется разговор, который либо откроет дверь, либо захлопнет ее на неопределенный срок. Предметом были не столько ядерные вопросы, сколько нечто более широкое и, возможно, более хрупкое: условия для постепенной нормализации, обмен задержанными, размораживание части активов, тихое взаимопонимание по региональным вопросам.
Делегация США прибыла в полном составе накануне вечером. Ее возглавляла Элис Мэлоун, заместитель госсекретаря по политическим вопросам, женщина с репутацией прагматика, умеющая говорить «нет» так, что это звучало как приглашение к дальнейшему диалогу. Вместе с ней прилетели трое экспертов по Ближнему Востоку, два юриста из офиса главного советника по правовым вопросам и сотрудник разведывательного управления, присутствующий на всех встречах под видом специалиста по санкционному законодательству. Восс знал, что за каждым их словом будут наблюдать не только австрийцы и швейцарцы, но и люди из Министерства информации Ирана, точно так же, как за каждым словом Амини наблюдали люди из Лэнгли.
Первый день переговоров начался в десять утра в конференц-зале «Габсбург», расположенном в другом крыле той же гостиницы. Помещение было выдержано в приглушенных бежевых тонах, с массивной люстрой из богемского хрусталя и длинным столом красного дерева, который, казалось, помнил еще конгрессы XIX века. Делегации расселись по обе стороны: американцы — спиной к окну, иранцы — лицом к нему. Австрийский модератор, немолодой дипломат по имени Клаус Хубер, занял место во главе стола. На столе стояли графины с водой, блокноты и никаких флагов, чтобы подчеркнуть неофициальный характер встречи. Это была та стадия, которую дипломаты называют «близкой к обсуждению без обязательств».
Элис Мэлоун открыла встречу коротким вступительным словом, произнесенным нарочито нейтральным тоном. Она говорила о «важности каналов коммуникации» и о том, что США «признают сложность исторического момента». Амини ответил не менее обтекаемо, подчеркнув, что его страна «не ищет конфронтации, но и не примет язык силы». Первый час прошел в обмене общими фразами, каждая из которых была тщательно выверена и адресована не столько противоположной стороне, сколько будущим историографам. Настоящая работа началась позже, когда после легкого обеда делегации разделились на две рабочие группы: одна обсуждала гуманитарные аспекты, включая судьбу заключенных, другая — технические детали финансовых механизмов.
Стефан Восс участвовал в работе второй группы. Заседание проходило в меньшем зале, без люстр, с офисными стульями и белой доской, к которой никто не прикасался. С иранской стороны в этой группе работали двое: мужчина лет пятидесяти с тихим голосом и математическим складом ума, которого все называли просто «доктор Хашеми», и молодая женщина в темном платке, чей английский был безупречен, а знания банковского регулирования заставляли американских юристов периодически заглядывать в свои ноутбуки. Восс заметил, как она несколько раз едва заметно улыбнулась, когда кто-то из его коллег неточно употреблял термин. Это была не насмешка, а скорее профессиональное удовлетворение.
Обсуждение шло вокруг механизма, который позволил бы разморозить часть иранских активов, не нарушая при этом санкционного режима США, что само по себе было юридической головоломкой высшего порядка. Иранцы предлагали швейцарский канал с участием центральных банков третьих стран. Американцы настаивали на полной прозрачности транзакций и привязке их исключительно к гуманитарным закупкам. Каждое слово имело значение: «гуманитарный» — не «медицинский», «разморозить» — не «возвратить». Юристы спорили о деталях, и к пяти часам вечера Восс исписал двенадцать страниц в своем блокноте, понимая, что завтра эти двенадцать страниц превратятся в отчет, который ляжет на стол главы Госдепартамента, а затем, возможно, и в Белый дом.
Ключевой момент, о котором позже будут написаны аналитические записки, произошел неожиданно. В конце первого дня, когда участники уже собирались расходиться, Амини попросил слова. Он встал и, глядя на Элис Мэлоун, произнес короткую фразу на фарси, которую тут же перевел его помощник: «У нас мало времени, и мы оба знаем, что за этим столом сидят те, кто хочет, чтобы эти переговоры провалились, и те, кто хочет, чтобы они прошли успешно. Но больше нигде, кроме как за этим столом, решения приняты не будут. Давайте помнить об этом». Это был один из редких случаев, когда в дипломатическом зале прозвучала почти что правда. Элис Мэлоун выдержала паузу и ответила: «Согласна. Продолжим завтра».
Вечером Восс спустился в бар отеля, где застал нескольких коллег из европейских делегаций. Он проработал с этими людьми достаточно долго, чтобы позволить себе один бокал рислинга. Разговор быстро свернул на иранский трек. Один из австрийцев, знакомый Воссу по переговорам в Женеве, заметил, что иранская команда «на удивление настроена на конкретику». Восс согласно кивнул, но удержался от комментариев. Он вспомнил, как в 2015 году наблюдал за Совместным всеобъемлющим планом действий, договоренностью, которая казалась тогда прорывом, а через несколько лет фактически рассыпалась. Он знал цену преждевременному оптимизму.
Второй день переговоров США и Ирана начался раньше. Уже в девять утра рабочие группы возобновили дискуссии, теперь уже без австрийского модератора — стороны предпочли прямой диалог. Атмосфера стала более деловой, менее церемониальной. Восс заметил, что иранцы принесли с собой толстые папки с документами, многие из которых были на немецком — видимо, из швейцарских юридических фирм. Это говорило о серьезной подготовке. Американская сторона в свою очередь представила проект меморандума о взаимопонимании, в котором излагались семь пунктов возможного сотрудничества. Семь пунктов, от которых зависело многое: судьба задержанных, доступ к лекарствам, сельскохозяйственный экспорт, безопасность судоходства в Персидском заливе и каналы экстренной связи на случай военной эскалации. Каждый пункт был результатом месяцев черновой работы, десятков телеграмм и видеозвонков по защищенным каналам.
Мохаммад Реза Амини взял проект меморандума и, надев очки, принялся читать его прямо за столом. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и далеким гулом венского трамвая. Прошло десять минут. Элис Мэлоун терпеливо ждала. Наконец Амини поднял глаза и сказал: «Мы не можем согласиться с пунктом четвертым в его нынешней формулировке. Он предполагает одностороннюю верификацию, что для нас неприемлемо. Если мы говорим о взаимных шагах, то и проверка должна быть взаимной». Это был ожидаемый ход, и Мэлоун тут же передала ему другую страницу с альтернативной формулировкой, заготовленной заранее. Переговорный процесс был похож на шахматную партию, в которой каждый знал дебюты противника.
После обеда, поданного прямо в комнату для совещаний — еда была намеренно простой: сэндвичи, фрукты, кофе, — разговор перешел к чувствительному вопросу обмена заключенными. Этот вопрос курировал Стефан Восс лично, и к этому моменту у него в портфеле лежала папка с пятью именами. Пять американцев, удерживаемых в иранских тюрьмах по обвинениям, которые Госдепартамент США считал сфабрикованными. Иранцы в свою очередь передали список из семи своих граждан, осужденных в Соединенных Штатах за нарушение санкционного режима. Список был неполным, и обе стороны это знали. Началась долгая, мучительная дискуссия о том, кого считать «гуманитарным случаем», а кого — «законно осужденным».
Каждое имя обсуждалось отдельно, с привлечением консульских записей и медицинских документов. В какой-то момент женщина в темном платке — ее звали Сара, как позже выяснил Восс — тихо сказала: «Один из людей в вашем списке, господин Томпсон, находится в тюремной больнице с сердечной недостаточностью. Если мы хотим сохранить человеческое лицо, начнем с него». Это предложение, хоть и было тактическим ходом, содержало в себе зерно, из которого могло вырасти доверие.
Переговоры США и Ирана никогда не были только о технических деталях. Они всегда шли на фоне более широкого геополитического полотна, сотканного из ближневосточных альянсов, ядерных амбиций, прокси-конфликтов и внутренней политики обеих стран. Каждое слово, произнесенное в Вене, должно было пройти проверку в Вашингтоне и Тегеране. Восс знал наверняка: в тот самый момент, пока он сидит в душном конференц-зале, на Капитолийском холме кто-то из конгрессменов уже готовит письмо с требованием прекратить любые переговоры с «режимом». А в Тегеране газета «Кейхан», рупор консерваторов, уже сочиняет редакционную статью о недопустимости уступок «Великому сатане». Обе стороны работали с оглядкой на своих внутренних оппонентов.
К вечеру второго дня произошел инцидент, который едва не сорвал все продвижение. Один из младших сотрудников американской делегации, юрист из санкционного отдела, ненароком оставил на столе копию внутренней записки с грифом «для служебного пользования». Документ заметил иранский переводчик и сообщил Амини. Поднялся шум. Иранцы заявили протест, обвинив американцев в неуважении к конфиденциальности. Хубер, австрийский модератор, попытался сгладить ситуацию, но Амини настаивал на формальных извинениях. Восс видел, как Элис Мэлоун на мгновение закрыла глаза, а затем спокойно попросила десятиминутный перерыв. Во время перерыва она отвела юриста в сторону, и Восс слышал обрывки ее слов: «В следующий раз это будет стоить вам карьеры». Затем делегация США официально принесла извинения, и работа возобновилась.
Третий день должен был стать заключительным. По первоначальному плану, к этому моменту стороны должны были согласовать текст совместного заявления для прессы — нейтральный, обтекаемый, но достаточный для того, чтобы оправдать саму встречу. Однако работа над текстом растянулась до полудня. Каждая фраза выверялась с микроскопической тщательностью. Иранцы не хотели упоминания о «ядерной программе» в каком бы то ни было контексте, кроме мирного. Американцы настаивали на включении формулировки о «важности предотвращения распространения». Спор шел даже о порядке слов в предложениях: должно ли «снятие санкций» стоять до или после «верификации шагов». В конце концов был найден компромиссный вариант, в котором эти понятия были разделены запятой, создавая намеренную двусмысленность.
В час дня случилось событие, которое Восс позже назовет «моментом истины». Амини попросил о приватной встрече с Мэлоун, без записывающих устройств, только с переводчиками. Они удалились в маленькую комнату, смежную с главным залом. Все остальные ждали. Восс смотрел на дверь, за которой решалась судьба всего переговорного трека. Прошло сорок минут. Когда Мэлоун вышла, лицо ее было спокойным, но в глазах читалась усталая удовлетворенность. Она коротко кивнула команде. Это означало, что принципиальное согласие по ключевым вопросам достигнуто, и теперь дело за деталями.
Тем не менее, финал дня оказался смазанным. Около трех часов дня в конференц-зал вошел помощник Хубера и передал иранской делегации сообщение. Амини прочитал его, и выражение его лица изменилось. Он встал и объявил о необходимости срочной консультации со столицей. Позже выяснилось, что в Тегеране произошла утечка информации о ходе переговоров в одно из оппозиционных изданий за рубежом, и консервативные круги подняли волну возмущения. Иранской делегации потребовалось время, чтобы урегулировать ситуацию внутри страны. Переговоры были приостановлены на два часа. Все это время американцы находились в состоянии неопределенности, обмениваясь короткими сообщениями с Вашингтоном. Восс использовал паузу, чтобы систематизировать записи.
Когда делегация Ирана вернулась, Амини выглядел более жестким. Он дал понять, что часть ранее согласованных формулировок придется пересмотреть под давлением внутренних обстоятельств. Это был классический переговорный прием, известный как «хороший и плохой коп» только не между коллегами по делегации, а между делегацией и ее столицей. Элис Мэлоун приняла это внешне невозмутимо, но Восс знал, что внутри она кипит. Она потратила политический капитал, чтобы получить мандат на гибкость, и теперь этот мандат упирался в стену. Начался очередной раунд торгов: ужесточение формулировок в одном пункте в обмен на смягчение в другом. К восьми вечера текст был снова готов, но Восс понимал, что это хрупкая конструкция.
На четвертый день, изначально не запланированный, делегации встретились для финальной сверки. Усталость чувствовалась во всем: в опущенных плечах, в медленных движениях, в приглушенных голосах. Но именно в такой атмосфере иногда рождаются самые честные компромиссы. Участники уже слишком устали для дипломатических игр и сосредоточились на сути. К полудню был готов итоговый документ: рамочное соглашение о дальнейших консультациях, создание трех рабочих каналов по гуманитарным вопросам, обмен списками заключенных и принципиальное согласие на первый транш разморозки активов под надзором швейцарского банка.
Американская делегация покидала Вену вечерним рейсом. Стефан Восс сидел у окна в самолете, глядя на удаляющиеся огни города, и размышлял о том, что переговоры США и Ирана — это марафон, а не спринт. Они начались не в Вене и закончатся не здесь. Завтра его ждет брифинг в Вашингтоне, затем межведомственное совещание, затем подготовка к следующему раунду, который, если все пойдет по плану, состоится через два месяца где-то в Омане. Он достал блокнот и на чистой странице написал пять уроков, которые извлек из этой встречи: «1. Иранцы готовы к детальному разговору, но только когда чувствуют паритет. 2. Внутренняя политика обеих сторон — главный враг прогресса. 3. Личные отношения между переговорщиками важнее мандатов. 4. Утечки убивают доверие быстрее, чем что-либо еще. 5. Без швейцарцев и австрийцев ничего бы не вышло». Он закрыл блокнот и заказал чай, размышляя о том, что следующий раунд будет либо легче, либо его не будет вовсе.
Самолет набрал высоту, и Восс погрузился в беспокойный сон, в котором ему снились длинные коридоры венской гостиницы и тихий голос Амини, повторяющий: «Мы оба знаем тех, кто хочет, чтобы эти переговоры провалились». Проснулся он уже над Атлантикой, когда пилот объявил о начале снижения. Внизу, сквозь облака, проступали огни восточного побережья США — страны, от которой теперь зависело, превратится ли венский импульс во что-то прочное или останется лишь записью в дипломатических архивах, пылящихся под грифом «конфиденциально».
