В городе, где фонари роняли оранжевые слёзы на мокрый асфальт, а окна спален светились теплее, чем улыбка бабушки перед сном, жил мальчик по имени Тимофей.
Тимофей был художником без красок. Вернее, краски у него были — самые обыкновенные, акварельные, которые мама купила в киоске у метро. Но они умели рисовать только то, что и так все видели: зелёную траву, синее небо, рыжего кота Ваську. А Тимофею хотелось нарисовать то, чего никто никогда не видел.
Например, как пахнет счастье. Или куда улетают сны, когда мы просыпаемся.
Однажды ночью, когда луна налилась спелой дыней и повисла прямо над карнизом, Тимофей не спал. Он сидел на подоконнике и рисовал в блокноте дерево — не простое, а такое, на котором вместо листьев росли бы бабушкины пирожки с вишней.
— Неплохо, — сказал вдруг кто-то снаружи. — Но вишни должны быть чуть кислее. И пирожкам не хватает хруста.
Тимофей высунулся в форточку. На карнизе, свесив длинные ноги в лунных сапожках, сидел старик. Его борода переливалась серебром, словно кто-то рассыпал дробинки ртути, а в руке он держал палитру. Не деревянную и не пластиковую, а сделанную из того самого воздуха, который бывает только за минуту до рассвета — сладковатого и чуть горьковатого, как шоколад с морской солью.
— Ты кто? — шепотом спросил Тимофей.
— Лунный художник, — старик зевнул и потянулся так, что за его спиной распахнулось маленькое северное сияние. — Мойка небес уже полгода как сломана, краски текут прямо в ваш мир. Вот и приходится ночами подчищать. А ты, гляжу, тоже малюешь. Покажи-ка.
Тимофей протянул блокнот. Старик посмотрел на пирожковое дерево, прищурился и вдруг выудил из уха тоненькую кисточку, на конце которой дрожала капля, похожая на свёрнутую радугу.
— Держи, — он сунул кисточку мальчику. — Это «Грезоцвет». Краски из моей палитры. Только смотри: что нарисуешь — то и явится. Но не сразу. И не так, как ты ждёшь. Лунные краски хитрые: они исполняют не желание, а его тень.
Тимофей хотел спросить, что это значит, но старик уже сдулся, как воздушный шарик, завязал себя узлом и исчез в чердачном слуховом окне. Осталась только палитра — переливающаяся, влажная, пахнущая озоном и забытыми колыбельными.
Мальчик не стал ждать утра.
Он макнул кисточку в самый первый цвет — тот назывался «Вкус первой клубники» — и нарисовал на стене своей комнаты реку. Но не из воды. Из молока, которое умело разговаривать шёпотом.
И заснул счастливый.
Утром мама вошла в комнату и сказала:
— Тима, почему у тебя на обоях корова?
— Какая корова? — спросонья не понял мальчик.
А потом увидел. Посреди нарисованной молочной реки стояла фиолетовая корова с золотыми колёсиками вместо копыт. Корова жевала нарисованную траву и издавала звук, похожий на работающий пылесос.
— Му-у-у-удивительно, — сказала корова. — А есть что-нибудь послаще?
Мама, надо отдать ей должное, не испугалась. Она вздохнула, привычно поцеловала Тимофея в макушку и пошла варить кашу. Потому что когда у тебя сын-художник, коровы с колёсиками — это ещё не самое странное, что случалось за завтраком.
Тимофей же понял, что Лунный художник не шутил.
Он попробовал нарисовать новую обувь для себя — кеды, которые сами завязывают шнурки бантиками из счастья. Нарисовал аккуратно, с любовью. На следующий день кеды появились. Они действительно сами завязывались. Но только когда Тимофей стоял на голове. А если он стоял нормально, кеды развязывались и принимались танцевать чечётку, приговаривая: «Маловато радости, маловато! Подпрыгни выше!»
Тогда Тимофей нарисовал себе друга. Не просто друга, а такого, который бы всегда понимал его с полуслова, никогда не ябедничал и умел превращать скучную математику в приключение. Мыслитель и выдумщик. Мечта, а не человек.
Он назвал его Пыхтелкин.
Пыхтелкин появился вечером под дождём, когда Тимофей сидел на скамейке во дворе и дорисовывал в блокноте хвост. Сначала мальчик услышал странное пыхтение, потом шуршание, а потом с соседней ветки спустилось существо размером с кошку, покрытое пыльными перьями лилового цвета. У него было три уха и одно очень доброе лицо, которое складывалось в улыбку, как пазл.
— Привет, — сказал Пыхтелкин. — А правда, что мы пойдём есть мороженое? Потому что я никогда не ел мороженое. И вообще я только что родился, и мне уже нужно дорисовать правую лапу, иначе я упаду.
Тимофей дорисовал. Лапа вышла немного кривой, но Пыхтелкин сказал, что кривые лапы лучше потому, что на них веселее прыгать.
Они подружились так, как дружатся только мечта и мечтатель — сразу и навсегда.
Но Лунный художник говорил про тени желаний. И Тимофей начал замечать странности. Пыхтелкин был чудесным другом, но он не умел врать. Совсем. Даже когда ложь могла спасти.
— Ты съел все конфеты? — спросила мама.
— Нет, — ответил Тимофей.
— Да! — радостно подтвердил Пыхтелкин. — Он съел! И ещё спрятал три штуки под подушку на чёрный день!
Или в школе. Тимофей не успел сделать домашнее задание по природоведению. Учительница спросила, почему. Тимофей начал придумывать про сломанный принтер и съеденную собакой тетрадку. А Пыхтелкин высунулся из рюкзака и радостно сообщил:
— А он просто играл в приставку! До двух часов ночи! Я смотрел! Там очень красиво стреляют!
К концу недели Тимофей понял: краски рисую́т не то, что ты хочешь, а то, чего твоя душа на самом деле желает в самой своей глубине. А душа, она ведь не рассуждает, хорошо или плохо. Она просто хочет.
И ещё: нарисованные вещи обязательно приносят с собой то, чего ты не рисовал. Как тень.
Например, когда Тимофей нарисовал для бабушки вечные очки, которые никогда не запотевают от горячего чая, они появились. Но вместе с ними в квартире поселилось эхо. Маленькое, болтливое. Оно повторяло каждое слово трижды, а бабушкины рассказы о молодости — шесть раз. Теперь бабушка рассказывала одну историю, а эхо добавляло: «…и он упал с забора!.. с забора!.. с забора!.. с забора!..» И так до бесконечности.
Когда Тимофей нарисовал наклейку с невидимостью для своего дневника (чтобы мама не видела двойку по чистописанию), дневник действительно стал невидимым. Но вместе с ним исчез и фломастер, которым Тимофей только что рисовал. А потом и носок на левой ноге. Потому что краски решили: «Раз невидимость — то пусть всё вокруг понемногу исчезает».
Носок вернулся только к вечеру, когда Тимофей почесал пятку и сильно удивился.
Самым трудным оказался велосипед.
Тимофей нарисовал велосипед своей мечты — с ракетным двигателем, крыльями бабочки и сиденьем из облачной ваты. Он появился на следующий день в гараже. Красивый, переливающийся, потрясающий. Но он не ездил сам. Он требовал, чтобы его… уговаривали.
— Ну пожалуйста, — шептал Тимофей, стоя рядом с велосипедом в шесть утра. — Ну проехали хотя бы до школы?
— А что ты мне за это дашь? — скрипел велосипед голосом капризного диспетчера. — Вчера ты обещал стихотворение. Где стихотворение?
— Я его ещё не сочинил.
— Тогда не поеду. И вообще я хочу, чтобы меня покрасили в розовый. И приделали дверцу. И холодильник внутри.
Тимофей взвыл и пошёл в школу пешком. А велосипед остался в гараже и всю дорогу вздыхал так громко, что соседская собака завыла.
И только тогда мальчик понял самое главное. То, что Лунный художник забыл ему сказать, а может, специально не сказал, потому что такие вещи можно только понять самому.
Краски рисовали не вещи. Они рисовали отношения Тимофея с этими вещами. С его собственными желаниями, страхами, надеждами и глупостями. Пыхтелкин был честным, потому что сам Тимофей в глубине души ненавидел врать, но боялся этого признаться. Велосипед был капризным, потому что сам Тимофей не умел просить и договариваться — он или требовал, или молчал. Невидимый дневник исчезал вместе с носком, потому что прятать двойку — это всё равно что прятать часть себя.
— Я понял, — сказал Тимофей Пыхтелкину. — Эти краски — они как зеркало. Только показывают не лицо, а душу.
— А я твоя душа? — спросил Пыхтелкин, почёсывая среднее ухо.
— Ты — моя лучшая часть, — ответил Тимофей. — Та, которая не боится быть смешной. Та, которая говорит правду.
— Это хорошо, — Пыхтелкин довольно зажмурился. — А можно мне теперь завтрак? Потому что лучшие части тоже хотят кушать.
В ту ночь Тимофей снова сидел на подоконнике. Луна была молодая и острая, как лезвие конька. Он сжал палитру в руках и долго смотрел на неё.
А потом он сделал то, что не сделал бы ни за что две недели назад.
Он нарисовал что-то совсем маленькое.
Малюсенький карандаш. Не золотой, не волшебный. Обычный. Но он нарисовал его с такой нежностью, с таким «пожалуйста», будто просил прощения у всех вещей, которые обидел своим неосторожным желанием.
И написал рядом: «Рисовать то, что вижу, так, как вижу. Без подсказок. Без теней».
Наутро палитра исчезла.
Не взорвалась, не улетела к луне — просто стала прозрачной, а потом и вовсе растаяла, оставив на столе только каплю лунного света, похожую на расплавленный жемчуг.
А в изголовье кровати лежал нарисованный карандаш. Самый обычный. С надписью «Конструктор» и наполовину сточенным грифелем.
Тимофей подошёл к мольберту. Взял этот карандаш. И нарисовал маму. Такую, какая она есть — с утренним нерасчёсанным хвостиком, с чашкой кофе и тёплыми руками. И получилось так похоже, что мама, когда увидела, заплакала. Только не от обиды, а от той странной и сладкой боли, которую называют «узнала себя любимой».
Нарисовал кота Ваську, который лежал на батарее и притворялся, что он шарф. И тоже похоже.
Нарисовал за окном двор — с качелями, на которых сохнет чьё-то одеяло, с лужами, похожими на опрокинутое небо, со старой скамейкой, которую покрасили зелёным так неаккуратно, что цветастая краска напоминала веснушчатого щенка.
И в тот самый миг, когда он дорисовывал облако, у которого был профиль спящего бегемота, Тимофей услышал знакомое пыхтение.
Пыхтелкин сидел на подоконнике и улыбался всеми тремя ушами.
— Ты остаёшься? — спросил Тимофей.
— Я никуда не уходил, — сказал Пыхтелкин. — Просто раньше я был нарисован лунными красками. А теперь я нарисован тобой. Твоими настоящими красками. Так что я теперь навсегда.
— А честность? — спросил Тимофей. — Ты будешь говорить всем правду?
— А ты больше не будешь врать, — пожал плечами Пыхтелкин. — Зачем мне тогда? Твоя правда и так теперь на ладошках — в каждом твоём рисунке.
И это была самая большая магия из всех, что случалась в городе, где фонари роняли оранжевые слёзы. Не в том, чтобы рисовать мечты. А в том, чтобы научиться видеть их в том, что уже есть. В полоске утреннего света на полу. В маминой улыбке перед работой. В коте, который притворяется шарфом, потому что очень любит тепло.
Тимофей взял свой обыкновенный карандаш, на котором было написано «Конструктор», и нарисовал луну. Самую простую. Такую, как она была сегодня — острую и молодую.
А луна, глядя на него с неба, вдруг подмигнула. Не так, как подмигивают взрослые — снисходительно и чуть грустно. А так, как подмигивают друзья: «Я всё вижу. И ты молодец».
И только через час, когда мальчик уже спал, обняв Пыхтелкина вместо плюшевого медведя, на подоконник тихо сел тот самый старик в лунных сапожках. Он посмотрел на рисунок, потом на спящего Тимофея и улыбнулся. Достал из кармана новую палитру — на этот раз из звёздной пыли и детского смеха — и тихонько, чтобы не разбудить, нарисовал на лбу у мальчика одну маленькую точку. Серебряную. Точку, которая помогает видеть чудеса даже тогда, когда спишь.
— Не забывай, — шепнул Лунный художник. — У каждой мечты есть тень. Но у каждой тени есть свет.
И он сдулся во второй раз, улетая докрашивать рассвет в те оттенки розового, которые выдумывают только те, кто однажды уже пробовал рисовать сердцем.
Н.Чумак
