В одном совершенно обычном городе, где дома были похожи друг на друга как братья-близнецы, а люди ходили с одинаковыми лицами «я-спешу-по-делам», жил мальчик по имени Тим. Он уже давно перестал смотреть вверх, потому что знал: там только небо, солнце, облака — ничего интересного.
Однажды, возвращаясь из школы, Тим наступил в лужу. Не просто так наступил, а с размаху, чтобы брызги разлетелись веером. Одна мокрая капля угодила прямо ему в глаз. Он зажмурился, потер веко и…
Когда открыл глаза, небо над ним изменилось.
Там, прямо над крышей пятиэтажки, висело облако. Обычное белое облако. Но по бокам у него торчали два больших уха. Фиолетовых. Одно ухо внимательно слушало ветер, второе — лениво клонилось к земле, будто подслушивало, о чем шепчутся дворовые воробьи.
— Ты это… того? — спросил Тим, потому что не знал, как разговаривают с облаками.
Облако перестало слушать ветер и слегка наклонилось.
— «Того»? Какое грубое слово. Я — Ушастик. А ты почему ходишь и не улыбаешься?
Тим оглянулся. Взрослые шли мимо, уткнувшись в телефоны. Никто не смотрел на небо. Никто не видел фиолетовых ушей.
— Ты меня не слышишь? — спросило облако немного обиженно.
— Слышу, — прошептал Тим. — А другие… они тебя не видят?
— Видят те, кто помнит, как смотреть вверх, — важно ответил Ушастик и одно ухо у него гордо выпрямилось. — Тебя как зовут?
— Тим.
— Тим, а почему ты не улыбаешься?
Мальчик задумался. Правда, почему? Он уже и забыл, когда улыбался просто так. В школе надо быть серьезным, дома — тихим, во дворе — крутым. На улыбку не оставалось времени.
— Нечему, — буркнул он.
Облако с фиолетовыми ушами сделало глубокий вдох (отчего немного распухло) и выдохнуло прямо на Тима. В лицо мальчику пахнуло не ветром, нет — мятой, старыми книгами и чем-то еще, что невозможно описать словами.
— Закрой глаза, — сказал Ушастик. — И послушай.
Тим закрыл. И услышал.
Сквозь шум машин и топот прохожих пробивался тонкий, как паутинка, звук. Он шел откуда-то из-под земли, из маленькой трещины в асфальте. Там рос одуванчик. И этот одуванчик пел. Еле слышно, чуть фальшивя, но очень старательно. Он пел про солнце, которое все-таки пробилось сквозь тучи, и про то, как хорошо быть желтым.
Тим открыл глаза. Одуванчик молчал, как обычный сорняк.
— Слышал? — спросило облако.
— Это… это он пел?
— А ты думал, только птицы умеют? — Ушастик развел ушами в стороны. — Все поет. Даже твой рюкзак. Правда, он поет песенку про то, что устал носить учебники. Ты бы разобрал его.
Тим засмеялся. Звонко, по-настоящему, как не смеялся уже сто лет. Оказывается, его рюкзак — ворчун еще тот!
— Научи меня! — попросил он. — Слышать, как поют одуванчики. И облака. А облака поют?
— А как же. Только у нас репертур сложный. Мы поем то, что видят люди снизу. Если смотрят. Однажды я пел крокодила, потому что девочка увидела в моей форме крокодила. Получилось не очень, я еще не умел рычать. — Ушастик виновато опустил уши. — Меня потом долго не разговаривали соседние тучи.
Так началась их дружба.
Каждый день после школы Тим бежал на пустырь за гаражом, где висело Облако с фиолетовыми ушами. Ушастик учил его чудесам. Смотрели на обычные вещи.
Вот, скажем, лужа. Что в ней интересного? Грязь, отражение неба — скукота. А Ушастик дунул — и в луже поплыли крошечные парусники из кленовых семечек. И каждый парусник куда-то плыл по очень важным делам.
Или возьмем старую скамейку во дворе. Тим думал — просто крашеная доска. Облако опустилось пониже, провело ухом по спинке — и Тим услышал, как скамейка рассказывает истории. О влюбленных, которые целовались на ней под дождем. О старушке, кормившей голубей. О мальчишке, который уронил мороженое и плакал, а потом пришла дворняга и слизала. Все эти истории жили в дереве тихо-тихо, как светлячки в банке.
— Невероятно! — шептал Тим.
— Обыкновенно, — зевало облако. — Просто ты раньше не слушал.
Однажды они играли в облачную игру. Ушастик менял форму, а Тим угадывал, что это. Верблюд? Угадал. Пароход? Легко. А вот что-то странное — пять клубков, связанных нитками…
— Это моя семья! — вдруг понял Тим. — Мама, папа, я, бабушка и кот Семен. Только почему мы все разные?
— Потому что вы и есть разные, — промурлыкало облако. — Это и есть семья. Непохожие клубки, которые держатся друг за друга. Вот если бы ты их развязал — они бы укатились кто куда. А так ниточки держат.
Тим в тот вечер пришел домой и впервые долго смотрел, как мама режет салат, папа чинит стул, бабушка вяжет, а кот Семен спит на его рюкзаке, потому что тот теплый и пахнет школой. Смотрел и думал: «Какие же они все разные. И какие родные».
Мама заметила его взгляд и улыбнулась. Тим улыбнулся в ответ. И почувствовал, как между ними пролетело что-то теплое, похожее на пушистую нитку.
На следующую встречу он прибежал с вопросом:
— Ушастик, а ты откуда взялось? С неба?
Облако замялось. Фиолетовые уши покраснели (хотя кто знает, могут ли уши облаков краснеть?).
— Понимаешь… я сбежало.
— Как это?
— Мне надоело быть просто тучей. Дождик лить, молниями сверкать — скучно. Я хотело быть… особенным. Ушастым. Фиолетовым. И чтобы меня замечали. А на небе меня не замечали. Там все заняты погодой.
— А здесь заметили?
— Ты заметил, — тихо сказало облако. — Ты первый, кто с тех пор, как я сбежало, поднял голову вверх.
Тиму стало очень тепло внутри. И немного грустно.
— А ты вернешься когда-нибудь?
Ушастик посмотрело на запад, где собирались тяжелые серые тучи.
— Дождя не будет три дня, — ответило оно. — А потом… наверное, мои позовут. У нас там свои дела. Мир поливать, например. Без меня дождик будет неравномерный.
Три дня.
Три дня они гуляли по городу, и облако показывало Тиму чудеса, о которых он раньше и не догадывался. Оказывается, фонарные столбы умеют жужжать тихую ламповую песню. А подъезды хранят запахи всех пирогов, которые когда-то пекли в квартирах. А воздух над мороженщицей в киоске — он лимонно-ванильно-счастливый, даже если просто проходишь мимо.
На третий день небо потемнело. Тучи, настоящие, большие, грозовые, надвигались с севера. И среди них — одна, размытая, торопливая — звала Ушастика.
— Пора, — сказало облако. Уши у него обвисли. — Спасибо тебе, Тим.
— За что?
— Ты научил меня быть облаком. Настоящим. Я раньше думала, что фиолетовые уши — это главное. А главное — чтобы кто-то смотрел на тебя и видел. Не просто форму. А то, что внутри.
Тим хотел заплакать. Но не заплакал. Он вспомнил одуванчик, который поет про солнце, и скамейку, которая помнит мороженое, и мамину улыбку, похожую на ниточку.
— А я… я тебя не забуду, — сказал он. — И научусь видеть сам. Без тебя.
Ушастик улыбнулось — кто сказал, что облака не умеют улыбаться? — и взлетело вверх. На прощание оно качнуло фиолетовыми ушами, и с неба посыпались не дождинки, а маленькие серебряные колокольчики. Они звенели, падая на крыши, на деревья, на головы прохожих. Люди поднимали лица, щурились и… улыбались. Первый раз за долгое время.
А потом облака смешались, пошел обычный дождь, и все забыли про колокольчики.
Кроме Тима.
Он пришел домой, сел на подоконник и долго смотрел на мокрый город. Обычный город. С серыми домами и людьми, которые бегут по делам.
Но теперь он слышал, как капли дождя выстукивают ритм на жестяных козырьках. Как ветер перелистывает мокрые листья, будто книгу. Как где-то в подвале мяукает кот, у которого, наверное, важный кошачий разговор с мышью.
Тим открыл окно и глубоко вдохнул. Пахло мятой, старыми книгами и чем-то еще, что невозможно описать словами. Тем самым — небесным, облачным, ушасто-фиолетовым.
— Привет, — шепнул он в небо.
И откуда-то издалека, сквозь шум дождя и хлопанье мокрых флагов на балконах, ему ответил легкий, как выдох, ветерок. Или не ветерок. Или облако. Или просто тот самый звук, который слышат только те, кто помнит, как смотреть вверх.
Тим улыбнулся.
И пошел ужинать. Потому что мама испекла пирог. И запах из подъезда Тим угадал его еще за три этажа.
А наутро он вышел во двор и увидел лужи. В них плавали кленовые семечки, похожие на маленькие парусники.
— В добрый путь, — сказал им Тим.
И они поплыли.
Куда? А это уже совсем другая история. И, может быть, однажды облака расскажут и ее. Если, конечно, кто-нибудь поднимет голову и послушает.
