Не звони матери Слэшер про систему «доверия»
Пролог
Она нажала «принять заказ» в 19:03. Экран телефона моргнул зеленым, и системное окно выбросило стандартное: «Спасибо, Мэри! Вы — забота номер 4.7. Проверьте комплект: бейдж, аптечка, тревожная кнопка (действует только на территории офиса). Не забудьте сдать телефон в сейф по прибытии. Чужой телефон убивает доверие старика. Мы заботимся о каждом».
Мэри тогда усмехнулась. «Чужой телефон убивает доверие старика» — звучало как рекламный слоган для хосписов. Она сунула в рюкзак термос с кофе, пачку крекеров и учебник по социальной психологии — завтра экзамен, а на подработке всегда есть час-другой почитать.
В 19:17 она вышла из общаги. Августовский ветер нес запах прелых листьев и дешевых сигарет. Адрес на другом конце города — «Вязовый тупик, 13». Денег за проезд не доплачивали, но рейтинг сиделки рос за каждый выполненный выезд, а с высоким рейтингом давали лучшие часы. Лучшие часы — это когда клиент спит, а ты сидишь в тепле и зубришь конспекты.
Она не знала, что спящие клиенты не всегда просыпаются.
Часть первая. Система доверия
Глава 1. Четыре целых семь десятых
В сервисе «Забота на час» Мэри работала третий месяц. Компания позиционировала себя как «революцию в патронаже»: приложение, верификация сиделок, круглосуточная поддержка. Рейтинг считался по формуле: 60% — отзывы клиентов, 30% — пунктуальность, 10% — отсутствие жалоб на порчу имущества.
Её текущий рейтинг — 4.7 — был золотой серединой. Не звезда, не аутсайдер. На неё не жаловались, но и чаевые не оставляли.
— Запомни главное, — говорила на собеседовании менеджер Вера, женщина с лицом, перегруженным косметикой. — Никакого телефона у подопечного. Сейф у двери. Электронный замок. Ты закрываешь трубку, ключ забираешь с собой. Старик видит, что ты не отвлекаешься, — значит, ты в моменте. Доверие, Мэри. Доверие — наш продукт.
— А если мне позвонят родители? — спросила тогда Мэри.
— А ты позвони им заранее. Скажи: мам, я на смене, не звони матери. То есть не звони мне. Кхм. В общем, ты поняла.
Смешная оговорка стала внутренней шуткой. «Не звони матери» — она даже сделала мемный стикер в телефоне.
Сегодня, сидя в маршрутке, Мэри набрала мать. Гудки, потом сонное:
— Мэри? Ты чего в восемь вечера? Случилось что?
— Всё нормаль, мам. У меня смена в особняке на всю ночь. Ты не звони мне до утра, ладно? Приложение заблокирует.
— Опять эту дурацкую систему? — мать вздохнула. — Почему ты просто не можешь работать в кафе, как нормальные люди?
— Потому что там платят 200 в час, а тут 500. И чай можно пить сколько хочешь. Всё, я приехала. Пока.
Она отключилась, зашла в приложение и увидела полное досье:
Клиент: Фостер, Маргарет Элеонора, 78 лет
Диагноз: сосудистая деменция, умеренная стадия
Особенности: агрессия в вечерние часы, спутанность сознания, эпизоды дезориентации
Родственники: сын (контактное лицо отсутствует — уточните в офисе)
Заметки сиделок: «Бабушка милая, но пугается шорохов. Любит сливочный пудинг. Не оставляйте открытой дверь в подвал, она туда лезет и кричит».
Смены: 21:00 – 06:00, ночное наблюдение.
Оплата: 4750 рублей + бонус за отзыв.
Сейф: модель К-5, код пришлют в чате.
4750 за ночь. Это почти как пять пар китайских кроссовок или два похода в дешевый супермаркет на неделю. Мэри кивнула самой себе.
Вязовый тупик оказался идеальным местом для фильма ужасов. Фонари через один, асфальт — сплошные заплатки. Дом номер 13 стоял в глубине, как присевший от страха зверь: старая кирпичная кладка, плющ по стенам, окна второго этажа черные, а на первом горит тусклая лампа на крыльце.
Мэри позвонила. Дверь открыл автоматический замок — дернулся, щелкнул. Внутри пахло камфорой, старыми кружевами и, как ни странно, свежей выпечкой. В холле стояла тумба, на ней — сейф К-5, похожий на серый кухонный комбайн. Над ним инструкция от руки:
«Положи телефон. Захлопни. Ключ в карман. Доверие начинается здесь».
Мэри вздохнула, отключила звук, положила айфон в сейф. Ключ — маленькая пластиковая фишка — ушла в нагрудный карман форменной жилетки. Бейдж с именем блеснул в тусклом свете.
— Привет? — позвала она в темноту коридора. — Миссис Фостер? Я Мэри, сиделка.
Тишина. Потом шарканье. Из боковой двери выплыла старуха — маленькая, согнутая, в ночной рубашке с кружевным воротничком. Глаза голубые, но один зрачок странно плывет в сторону. Волосы седые, заплетены в тоненькую косичку.
— Ах, девочка, — голос скрипучий, как несмазанная дверь. — А я уж думала, не придешь. Вчерашняя в девять тридцать пришла. Ты рано.
— Меня прислали к девяти, миссис Фостер. Давайте я помогу вам лечь?
— Не торопись, — старуха схватила её за запястье. Пальцы холодные, цепкие. — Сначала слушай. Это важно.
Мэри приготовилась к стандартному бреду: потеряла ключи, сосед ворует газеты, внуки не звонят.
— Не спускайся в подвал, мальчик уже пришел.
Мэри моргнула.
— Мальчик?
— Он всегда приходит, когда я заказываю новую сиделку. Он думает, вы все воры. — Старуха говорила шепотом, почти с любовью. — Ты не воровка, правда? Не украдешь мои таблетки?
— Нет, что вы. Я просто посижу рядом, проверю, как вы дышите во сне.
— Дышит он. — Миссис Фостер вдруг улыбнулась беззубым ртом. — Мальчик мой. Он дышит в подвале. Но ты не ходи туда. И не звони матери. Моей матери не звони, она умерла в сорок третьем.
Мэри почувствовала, как по спине пробежал маленький холодный мураш. «Не звони матери» — её собственная дурацкая шутка, а тут старуха с деменцией повторяет это как мантру.
— Хорошо, — мягко сказала Мэри. — Не буду. Пойдемте в спальню.
Они прошли по длинному коридору с портретами. Мэри успела заметить, что на всех фото одно и то же лицо: женщина лет тридцати с высокой прической и жесткими глазами держит за руку мальчика. Мальчик на каждом фото старше: вот ему пять, вот двенадцать, вот двадцать. На последнем портрете — мужчина под пятьдесят, лысеющий, с глубокими складками вокруг рта, а глаза — такие же жесткие, как у матери.
В спальне пахло мятой и лекарствами. Миссис Фостер забралась в кровать, поправила кружева на подушке и вдруг заплакала — тихо, по-детски, размазывая слезы кулаком.
— Я не хотела его таким. Он был хороший мальчик. Пока не начал слышать мой голос даже когда я молчу.
— Что вы имеете в виду? — Мэри присела на край кровати.
— Он говорит, что я всё время у него в голове. Приказываю. Заставляю. А я просто… — она замолчала и посмотрела на дверь. — Мне нужны таблетки. В подвале. Но ты не ходи. Мальчик уже пришел.
— Хорошо, не хожу. Таблетки я принесу утром. Выписанный уход говорит, что вечерний прием уже был.
— Выписанный уход. — Старуха зло усмехнулась. — Выписанный уход. Ты думаешь, меня кто-то выписал? Меня сын выписал. Из дурки.
Мэри открыла рот, чтобы спросить, но старуха уже закрыла глаза. Дыхание стало ровным. Заснула за три секунды — типичная деменция, сбитый цикл «сон-бодрствование».
Мэри вышла в коридор, достала из рюкзака учебник и термос. Села в кресло у двери спальни. По правилам, сиделка должна быть в зоне видимости спящего, но глаза старухи закрыты, и Мэри подвинула кресло к торшеру.
В 23:15 она поняла, что замерзла. В доме было холодно, хотя батареи шпарили. Сквозняк тянул из-под двери в конце коридора — тяжелой, обитой черной дерматином.
«Подвал», — подумала Мэри.
Она встала, подошла к двери. На ручке висел амбарный замок, открытый. Рядом — забытая тряпка и банка с краской. И звук. Тихий, ритмичный. Как кто-то дышит с закрытым ртом.
Мэри прижалась ухом к двери.
Дыхание оборвалось. Потом — шорох. И голос. Не из-за двери — в голове у самой Мэри возникло ощущение, что этот голос уже был здесь, в этом коридоре, сто раз:
— Мама? Можно я убью эту?
Мэри отпрянула от двери. Учебник выпал из рук.
За дверью в подвал кто-то засмеялся — низко, гортанно, как человек, который долго не практиковался в смехе.
А потом раздался третий голос. Из спальни.
— Не спускайся в подвал, девочка, — сонно пропела миссис Фостер. — Мальчик уже пришел. Он теперь всегда приходит. Когда я заказываю сиделку.
Глава 2. Хороший мальчик
Мэри сделала то, чему учили на курсах первой помощи: остановилась, глубоко вдохнула, перечислила про себя три факта.
Факт первый: в доме кто-то есть помимо неё и спящей старухи.
Факт второй: этот кто-то знает, что здесь сиделка.
Факт третий: дверь в подвал не заперта.
Дальше полагалось нажать тревожную кнопку. Тревожная кнопка висела на шнурке вместе с бейджем. Мэри нащупала её. Маленький пластиковый цилиндр с резиновой крышкой. В офисе объясняли: нажмешь — сигнал идет диспетчеру, диспетчер вызывает полицию и старшую сиделку по району.
Она нажала.
Ничего не произошло.
Ни звука, ни вибрации, ни подтверждения в приложении — ах да, телефон в сейфе. Мэри нажала ещё раз, сильнее. Тишина.
— Сука, — выдохнула она.
Она бросилась к входной двери. Ручка не поддалась. Замок — электронный, с панелью кода. Кода у неё не было. Его присылают в приложение перед сменой, а приложение — в телефоне, который лежит в сейфе, который открывается пластиковой фишкой из кармана. Но код нужен, чтобы открыть сам сейф.
«Система доверия», — тупо повторила она. — «Чужой телефон убивает доверие старика».
Она заперла себя сама.
Из подвала больше не доносилось ни звука. Но Мэри знала — это хуже, чем если бы он продолжал дышать. Он теперь крадется. Или ждет.
Она вернулась в спальню. Миссис Фостер лежала с открытыми глазами. Смотрела в потолок и улыбалась.
— Испугалась, милая?
— Там кто-то есть, — сказала Мэри, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В подвале. Вы знаете, кто это?
— Мальчик.
— Ваш сын?
— Нет. — Старуха повернула голову, и в свете торшера Мэри увидела, что её правый глаз не просто косит — он стеклянный. Протез. — Мой сын умер. В сорок третьем. Мать мне сказала, когда я была маленькая.
— Но… портреты. Мужчина с вами. На фото.
— Это его вещи. — Миссис Фостер снова улыбнулась. — Хороший мальчик. Всегда приходит, когда я звоню в службу. Говорит, слышит мой голос. А я не звонила ему тридцать лет, девочка. Слышишь? Я вообще ему не звонила.
Мэри почувствовала, как пол под ногами становится ватным. Деменция, сказала она себе. Это бред. Старуха путает сына с внуком, путает время, путает голоса в голове.
Но дверь в подвал была открыта.
И звук шагов теперь доносился не из-под пола. А из коридора.
Мэри встала так, чтобы видеть дверь спальни. Взяла в руку торшер — тяжелое металлическое основание с лампой.
— Миссис Фостер, — прошептала она. — Вы можете встать?
— Зачем? Мальчик пришел не за мной. Он пришел за тобой. — Старуха приподнялась на локте. — Знаешь, что он говорит? Он говорит: «Мама, чужая женщина хочет украсть твои таблетки. Разреши мне наказать её». И я всегда разрешаю.
— Вы разрешаете ему убивать сиделок?
— Не убивать. Наказывать. Он хороший мальчик. Слушается маму.
В коридоре шаги остановились прямо за дверью. Мэри услышала дыхание — тяжелое, с присвистом. И запах. Лекарства, старая кожа и что-то сладкое, похожее на гнилые яблоки.
— Мам, — голос из коридора. Глубокий, с детской интонацией. — Она плачет. Я слышу, как сердце стучит. Можно я уже?
— Подожди, — сказала старуха спокойным, хозяйским тоном. — Дай девочке время подумать. — Она повернулась к Мэри. — Если ты отдашь мне свой бейдж и жилетку с кармашками, он тебя не тронет. Ему нужно, чтобы ты была не сиделка. Он не любит сиделок. А простую девочку он пожалеет.
Мэри посмотрела на свой бейдж. «Мэри С. Забота на час. Рейтинг 4.7». Жилетка с нагрудным карманом, где лежит пластиковая фишка от сейфа.
— Вы хотите, чтобы я сняла форму?
— Я хочу, чтобы ты осталась жива, милая. — В голосе старухи вдруг прорезалась такая настоящая, не дементная, а ледяная жестокость, что Мэри поняла: она ни разу не бредила. Ни разу. — Твой телефон в сейфе. Полиция не приедет — район тупиковый, вызов принимают через систему, а система… — она кашлянула, — перестала работать, когда мальчик выключил роутер в подвале.
— Вы всё спланировали.
— Я не планировала. Я просто попросила его прийти, когда увидела твою заявку в приложении. У меня на планшете стоит ваш чат сиделок. Я вижу, у кого высокий рейтинг и кто любит читать по ночам.
Мэри вспомнила: в правилах было строго запрещено давать клиентам доступ к служебному чату. Но кто проверит? Старуха с деменцией.
Старуха, у которой сын-убийца живет в подвале.
— Мам, — снова голос из коридора, теперь нетерпеливый. — Она не раздевается. Можно я войду?
— Входи, — сказала миссис Фостер. — Только дверь не ломай, мне в депозит встанет ремонт.
Дверь открылась медленно, как будто человек за ней учился владеть дверными ручками заново.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, худой, в больничных пижамных штанах и растянутой футболке с надписью «я люблю маму». Лысина блестела в свете торшера. Рот приоткрыт — Мэри увидела редкие желтые зубы. Но страшнее всего были глаза. Светлые, почти белые, с точками зрачков, которые двигались независимо друг от друга — как у хамелеона, следящего за двумя мухами сразу. Одна муха — мать. Другая — Мэри.
— Привет, — сказал он детским голосом. — Ты не похожа на воровку. Но мама говорит, все воровки выглядят как хорошие люди. — Он сделал шаг в комнату. — Ты украла её таблетки? Они на первом этаже. В подвале. Мама велела мне стеречь. А ты хотела туда спуститься.
— Я не хотела, — быстро сказала Мэри. — Я даже не знаю, где вход в подвал.
— Врешь. Я видел, как ты стояла у двери. Ты слушала, как я дышу. — Он улыбнулся. Зубы были не просто желтые — они казались подвижными, как у акулы. — Я люблю, когда меня слушают. Мама меня не слушает. Она говорит, у неё голова болит. А ты послушаешь?
Он сел на корточки прямо посреди спальни, как большой ребенок, и сложил руки на коленях.
— Расскажи мне, как тебя зовут.
— Мэри.
— Мэри. Красивое имя. У меня была кукла Мэри, когда мне было семь. Мама её сожгла, потому что кукла говорила голосом папы. — Он засмеялся тем же гортанным смехом. — Мама не любит, когда кто-то говорит, кроме неё. Даже у меня в голове говорит она. А я слушаюсь.
Миссис Фостер на кровати заворочалась.
— Дуглас, — сказала она. — Не болтай. Сделай дело.
— Мам, можно я сначала поиграю? Давно не играл. В больнице не давали играть. Только таблетки.
— Быстро, — старуха повысила голос, и Дуглас вздрогнул. — Я сказала — сделай дело. А играть будешь, когда я скажу.
Он посмотрел на мать, потом на Мэри. В его глазах — на секунду, на одну короткую секунду — промелькнуло что-то человеческое. Страх. И жалость.
— Извини, — прошептал он. — Мама сердится. Придется тебя наказать.
Он встал. Из-за пояса пижамных штанов вытащил что-то длинное и узкое. В темноте блеснул металл. Садовый секатор. Старый, с коричневыми пятнами.
Мэри метнулась к окну. Заперто. Ключ от оконной ручки висел на гвоздике — но она не успела бы.
— Беги, — вдруг сказала старуха. Не «иди», не «стой», а именно «беги». В её голосе послышалось что-то похожее на веселье. — Беги, девочка. У тебя пять минут. А потом я скажу ему, где ты спряталась.
— Мам, — жалобно протянул Дуглас. — Ты опять даешь им фору. А мне потом искать по всему дому.
— Ищи, — старуха закрыла глаза. — Ты мой хороший мальчик. Ты всегда находишь.
Мэри вылетела в коридор. За спиной раздался тяжелый топот и детский смех.
— Считаю до ста! — крикнул Дуглас. — Сто один, сто два, сто три… я не очень хорошо умею считать, мама меня не научила…
Часть вторая. Лабиринт
Глава 3. Четыре правила выживания
Мэри бежала по коридору в полной темноте. Торшер она бросила в спальне — он ударился о пол, лампа разбилась, и теперь только дальний свет из кухни позволял не врезаться в стены.
Она свернула налево, потом направо, потом в какую-то кладовку с вениками. Сердце колотилось так, что она слышала пульс в ушах.
«Думай, — приказала она себе. — Ты студентка психфака. Ты читала про синдром материнского голоса. Он существует. Редкое расстройство, когда пациент слышит голос матери даже после её смерти. А если мать жива и рядом — усиливается в сто раз».
Дуглас слышал мать круглосуточно. И она приказывала ему убивать. Не потому что хотела убивать — потому что её больное сознание превратило сиделок в угрозу. Или она всегда была такой? Мэри вспомнила жесткие глаза женщины на портретах. Там, на фото, мать держала маленького Дугласа за руку так, что побелели костяшки.
В темноте она нащупала дверь. Ванная. Заперлась изнутри. Села на край ванны, обхватила колени.
План: выбраться из дома. Для этого нужен телефон в сейфе. Для телефона нужна пластиковая фишка. Фишка в жилетке.
Мэри расстегнула жилетку, вытряхнула карманы. Фишка выпала на кафельный пол и покатилась под ванну. Она нашарила её, сжала в кулаке. Дальше нужно добраться до входной двери, открыть сейф (код она помнила — 1708, дата рождения Маргарет Фостер из досье), взять телефон, вызвать полицию. Но входная дверь заперта электронным замком. Код от него приходит в приложение. То есть в телефон. Замкнутый круг.
Она снова заперла себя сама.
Из коридора послышался голос Дугласа:
— Мам, она в ванной на первом этаже. Слышно, как вода капает из крана.
— Не торопись, — ответила старуха из спальни. Голос был усилен каким-то внутренним переговорным устройством — в каждой комнате. — Пусть думает, что прячется хорошо.
— А можно я сначала посмотрю, что она делает?
— Можно. Только не ломай дверь сразу. Поиграй с ней.
Мэри услышала шаги. Они остановились прямо перед дверью ванной. Потом раздалось мягкое царапанье — Дуглас водил секатором по дереву.
— Мэри, — позвал он вкрадчиво. — Ты в курсе, что мама всегда находит? У неё в каждой комнате камеры. Ещё папа поставил, когда боялся, что мама с лестницы упадет. Она смотрит на планшете. Видит, где ты.
Мэри подняла голову. Над дверью, под самым потолком, горел крошечный красный огонек. Камера. Она смотрела прямо на неё.
— Вот так, — улыбнулся Дуглас. — Видишь? Мама уже знает, что ты сидишь на ванне и боишься. Она говорит: «Дуглас, спроси у неё, зачем она пришла красть мои таблетки».
— Я не за таблетками, — сказала Мэри. — Мне заплатили, чтобы я сидела с твоей мамой. Это работа.
— Мама говорит, работа воровок — врать.
— Твоя мама больна.
Повисла тишина. Дуглас перестал царапать дверь.
— Не называй мою маму больной, — сказал он уже не детским, а низким, угрожающим голосом. — Это ты больная. Ты пришла в чужой дом, хочешь украсть чужие лекарства. Мама сказала, что ты умрешь. Значит, умрешь.
Он ударил секатором по двери. Раз, другой. Древесина треснула, но не поддалась — дверь в старом доме была дубовой.
— Мам, она закрылась крепко, — пожаловался Дуглас. — Можно я пойду через подвал? Там есть лаз за стиральной машиной. Я выйду прямо у неё из-под ног.
Старуха не ответила.
— Мам? — Голос Дугласа стал тоньше, тревожнее. — Ты меня слышишь? Мама!
Мэри услышала, как он побежал по коридору. Как открылась дверь в спальню. Потом — визг. Не её, не старухи. Сам Дуглас закричал высоким, нечеловеческим голосом:
— Мама, не молчи! Мама, скажи что-нибудь! Я без твоего голоса не могу! Я не знаю, что делать! Ма-а-а-ма!
Мэри поняла: настал её шанс. Пока Дуглас в панике, нужно бежать к входной двери.
Она выскочила из ванной, пронеслась по коридору мимо спальни. Дуглас стоял на коленях перед кроватью матери, тряс её за плечо. Миссис Фостер лежала с открытыми глазами и улыбалась. Она не умерла. Она просто молчала — сознательно, жестоко — чтобы сын потерял контроль.
— Беги, детка, — одними губами прошептала старуха. — Беги быстрее.
Мэри рванула к входной двери. Сейф. Фишка в руке. Она сунула её в щель, сейф пискнул, дверца открылась. Телефон. Схватить, разблокировать, набрать 112.
На экране не было сигнала. Ни одной полоски.
Дуглас сказал правду: он выключил роутер. Дом стоял в тупике, сотовая связь не ловила без вайфай-усилителя.
— Сука, — выдохнула Мэри. — Какая же это сука система.
Она повернулась. Дуглас стоял в конце коридора. В руке секатор. Лицо мокрое от слез, но улыбается.
— Мама сказала, что ты будешь бежать к двери. Я тебя нашел. — Он взмахнул секатором. — Теперь ты моя, Мэри. Давай играть.
Глава 4. Голос матери
Следующие три часа Мэри провела в аду лабиринта.
Особняк Фостеров оказался перестроен несколько раз: в 50-х добавили крыло, в 70-х прорубили коридор между гаражом и кухней, в 90-х заложили старую лестницу на второй этаж, но оставили дверь, которая вела в стену. Дуглас знал каждый угол, каждую нишу, каждый лаз за панелями. Он не бегал — он перемещался бесшумно, как паук, и каждый раз появлялся оттуда, откуда Мэри не ждала.
Она пряталась в гардеробной — он открыл потолочный люк над её головой.
Она залезла в дымоход камина — он сунул туда секатор и чуть не отхватил ей палец.
Она попыталась вылезти через окно кухни — окно оказалось заколочено снаружи.
В 02:34 Мэри оказалась в комнате, где не была раньше: маленькая, без окон, с одним стулом и десятком фотографий на стенах. Все фото черно-белые. Женщина, похожая на миссис Фостер, но моложе. И подпись от руки: «Моя мать, 1943 год».
Это была комната матери миссис Фостер. Той самой, что умерла в сорок третьем. Старуха превратила её в алтарь — со свечами, иконками, прядями седых волос под стеклом.
И здесь же, на стуле, сидел планшет. Старухин. С включенной камерой наблюдения.
Мэри увидела себя на экране — испуганную, грязную, без одной кроссовки. Увидела Дугласа, который бродил по коридору на втором этаже, наклонял голову, прислушивался. И увидела спальню миссис Фостер.
Старуха сидела на кровати и пила чай из фарфоровой чашки. Она смотрела прямо в камеру — то есть на Мэри — и улыбалась.
Потом медленно, демонстративно поднесла палец к губам: «тссс».
Мэри поняла. Старуха знала, где она. Знала каждую секунду. Но не говорила сыну. Потому что ей нравилась игра. Потому что за сорок лет материнства над больным мальчиком, которого она сама свела с ума, единственным развлечением стала охота на сиделок.
Она проверяла систему «доверия» не потому что боялась воров. А потому что система привозила ей свежее мясо.
Мэри поднесла планшет к губам и прошептала:
— Почему? Почему вы это делаете?
Старуха моргнула. Потом набрала что-то на экране — у неё дрожали пальцы, но получилось. В чате сиделок, в общем канале, появилось сообщение:
«Миссис Фостер: девочка, ты не представляешь, каково это — слышать мёртвую мать у себя в голове каждый день с шести лет. Я передала эту болезнь сыну. Теперь у нас обоих есть голос. Только её голос в моей голове говорит: «Не позволяй мужчинам обижать тебя, Маргарет». А мой голос в его голове говорит: «Наказывай чужих женщин». Справедливо, правда?»
Мэри захотелось плакать, но сил не осталось. Она посмотрела на дверь. Дуглас приближался — она слышала его шепот:
— Мама, ну скажи где. Она устала прятаться. Я тоже устал. Давай закончим.
И голос миссис Фостер — не из динамиков, а настоящий, доносящийся через открытое окно спальни:
— Она в молельной комнате, мой хороший. За иконами есть проход на чердак. Там она не спрячется. Иди.
Мэри услышала топот по лестнице. Дуглас бежал к ней.
Она сделала единственное, что пришло в голову: схватила планшет и выбежала в коридор — не от Дугласа, а навстречу ему.
Они столкнулись лицом к лицу.
Дуглас замер. В его руке секатор блеснул в свете аварийной лампочки.
— Мама сказала, ты на чердаке, — растерянно произнес он. — А ты здесь. Мама ошиблась? Мама не ошибается никогда.
— Твоя мама врет, Дуглас, — выдохнула Мэри. — Она всегда врала. Ты слышишь её голос в голове? Это не она. Это твоя болезнь. А настоящая мать сидит в спальне и смотрит, как ты убиваешь людей, потому что ей скучно.
— Не говори так про маму, — глаза Дугласа забегали. — Ты не знаешь мою маму. Она добрая. Она кормила меня супом, когда я был маленький.
— Она кормила тебя супом из папоротника, чтобы ты не рос, — сказала Мэри. В её голове вдруг сложилось всё — фото, где мать держит сына за руку, побелевшие костяшки, подвал, где он жил, потому что она не пускала его в дом. — Ты никогда не был её сыном, Дуглас. Ты был её игрушкой. Её голосом. Её секатором. А сейчас ты можешь стать собой.
Он заплакал. По-настоящему, как ребенок, которого впервые ударили не по телу, а по правде.
— Я не знаю, кто я без её голоса, — прошептал он.
— Узнаешь, — сказала Мэри. — Если отпустишь меня.
Он посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил секатор.
— Беги, — сказал он. — Пока мама не приказала снова.
Мэри побежала. Не к входной двери — к спальне.
Она влетела в комнату, где миссис Фостер всё ещё сидела с чашкой чая.
— Выключи электронный замок, — прорычала Мэри. — Живо.
— А если нет? — Старуха улыбнулась. В уголках рта блестела слюна. — Дуглас тебя всё равно догонит. Он всегда догоняет. Только я могу ему приказать остановиться.
— Вы не можете приказать ему остановиться. Вы можете только приказывать ему убивать. Это всё, что вы умеете.
— Ну и что? — Голос старухи стал жестче. — Мы с матерью так жили. Она мне приказывала, я приказываю ему. Круг. Никто не выходит.
Мэри посмотрела на планшет, который всё ещё держала в руке. На экране — вид из камеры в коридоре. Дуглас стоит на коленях, закрыв лицо руками. Рыдает.
Мэри открыла чат сиделок. Написала в общий канал одно сообщение:
«Мэри, сиделка 4.7, адрес Вязовый тупик 13. Вызовите полицию. Меня убьют. И проверьте, почему тревожная кнопка не работает».
Отправить. Не отправилось — сеть убита.
Она посмотрела на старуху.
— У вас есть выход в интернет. На планшете.
— Есть, — кивнула миссис Фостер. — Я оставила себе. А тебе — нет. Нечестно, правда?
— Вы чудовище.
— Я мать.
Мэри поднесла планшет к лицу старухи. Сделала фото. Через минуту, если выйдет на связь, оно уйдет в полицию.
— Вы можете выключить роутер, но не можете стереть память людей, — сказала Мэри. — Я вас запомнила. Всех ваших сиделок, которые пропали без вести. У меня есть друзья в общаге. Если я не вернусь, они начнут искать.
Старуха на секунду задумалась.
— Хорошо, — сказала она вдруг. — Я открою дверь. Но только если ты оставишь здесь Дугласа. Он теперь плачет. Я не люблю, когда он плачет. Успокой его, и уходи.
— Я не психолог.
— Ты студентка психфака. Успокой. — Она ткнула дрожащим пальцем в экран планшета, набрала код, и входная дверь щелкнула.
Мэри выбежала в коридор. Дуглас всё ещё стоял на коленях. Она коснулась его плеча.
— Твой голос в голове — не мама, — сказала она тихо. — Это эхо. То, что ты думаешь, она говорит. Ты можешь приказать эхо замолчать.
— Как? — прошептал он.
— Скажи: «Молчи». И слушай тишину.
Он поднял на неё заплаканные глаза. Губы его шевельнулись.
— Молчи, — еле слышно произнес он.
Тишина.
Ничего не изменилось. Может быть, ничего и не должно было измениться. Но Дуглас вдруг улыбнулся — впервые по-настоящему, без материнского разрешения.
— Мама не говорит, — сказал он изумленно. — Я её… прогнал.
Мэри выбежала на улицу в 3:48 ночи. Босиком, в одной кроссовке, с планшетом старухи в руках. В небе висела луна, и в её свете тупик казался не страшным, а просто забытым.
Она достала телефон. Сеть поймала сразу две полоски.
Набрала 112.
— Служба спасения, что у вас случилось?
— Особняк в Вязовом тупике, — сказала Мэри. — Мужчина с секатором. Старуха с планшетом. Система доверия. — Она засмеялась и заплакала одновременно. — Приезжайте быстрее. И захватите с собой психолога.
Эпилог
Через три месяца
Мэри сидела на лекции по патопсихологии и не слушала.
На коленях лежало письмо из клиники строгого режима. От Дугласа Фостера. Мелким, детским почерком:
«Мэри, голос вернулся через неделю. Мама умерла в больнице, но голос стал громче. Теперь он говорит, что она мной гордится. Что я хороший мальчик. Но я не хочу быть хорошим мальчиком. Я хочу быть человеком, который не слышит мать. Вы знаете, как это сделать? Я вас не тронул тогда. Может, трону в следующий раз. Не приходите на свидания.
P.S. Секатор забрали. И планшет. Плохо без секатора. Хорошо без планшета. Спасибо».
Она сложила письмо и убрала в конспект.
В приложении «Забота на час» висело уведомление: «Мэри, ваш рейтинг вырос до 4.9. Поздравляем! Новые заказы: ночные смены в частных домах. Оплата двойная».
Мэри нажала «удалить аккаунт».
Система спросила: «Вы уверены? Доверие — это важно».
Мэри ответила мысленно: «Доверие убивает».
И выключила телефон.
Авторская заметка: Эта история — не о деменции и не о психозе. Она о системах, которые называют заботой, а строят клетки. О рейтингах, которые важнее жизни. И о том, что самый страшный голос — не тот, что в подвале. А тот, что из спальни, произносит «не звони матери» и улыбается, когда ты остаешься одна в темноте.
Не звони матери. Позвони в полицию. И никогда не оставляй телефон в сейфе.
Конец.
