Муха

Глава первая, в которой появляется Зинаида и пахнет прелыми яблоками

Посёлок Гнилые Ключи стоял на семи ветрах, между болотом и картофельным полем, которое давно никто не обрабатывал как следует. Дома здесь были старые, с просевшими крышами, и только один — крайний, возле оврага, — держался бодро, хоть и криво. В этом доме жила Зинаида.

Её никто не звал по имени. Говорили — «та, с мухами». И дело было не в том, что у неё в избе водились насекомые. У всех водились. Дело в том, что она сама походила на муху.

Зинаида была маленькая, тёмненькая, с круглой спинкой и слишком длинными тонкими руками, которые она постоянно тёрла одну о другую. Лицо её — с большими выпуклыми глазами, почти без ресниц, — казалось составленным из отдельных слишком крупных деталей: лоб блестел, как натянутый пергамент, губы были мясисты и вечно влажны, а шея — невероятно тонкая, на которой голова держалась как-то отдельно. Одевалась она во всё серое, липкое на вид, и когда двигалась — а двигалась она быстро, рывками, то садясь, то вскакивая, — казалось, что сейчас зажужжит.

Утро двадцать третьего августа выдалось тёплое и туманное. Роса на лопухах висела такая густая, что листья клонились до земли. Зинаида вышла на крыльцо, постояла, поводя носом, и сказала сама себе:

— Слышишь? Яблоки пошли.

Яблоки действительно падали в её саду — дичка, мелкая, червивая, но с каким-то сладким, гниющим ароматом, который Зинаида вдыхала полной грудью. Ей нравился этот запах. Он напоминал ей о чём-то родном.

Из соседнего дома, что через забор, выполз дед Егор. Он был почти слепой, но Зинаиду чуял за версту.

— Опять жужжишь, — сказал он, не здороваясь. — С утра пораньше.

— Я не жужжу, — ответила Зинаида и дёрнула плечом. — Это ты слышишь своё.

— Муха мухой, — покачал головой Егор и ушёл в сарай.

Зинаида не обиделась. Она вообще не умела обижаться — только раздражалась, садилась на место, вскакивала, хлопала себя по бокам длинными ладонями и снова садилась.

Глава вторая, в которой Зинаида встречает человека, у которого нет имени, и садится ему на руку

В тот же день к вечеру в посёлок забрёл прохожий. Это случалось редко: Гнилые Ключи лежали в стороне от большой дороги, и только самые потерянные сворачивали сюда. Прохожий был высок, худ, одет в пыльное пальто с чужого плеча, и от него пахло дорогой и усталостью. Он шёл уже неделю, сам не зная куда.

Зинаида увидела его с крыльца, когда солнце уже закатывалось за болото и небо сделалось цвета гнилой клюквы. Она соскочила с доски, на которой сидела, и быстрыми, скользящими шагами двинулась к калитке.

— Стойте, — сказала она. — Не ходите дальше. Там болото.

Прохожий остановился. Он посмотрел на неё — на её блестящий лоб, на её длинные руки, на её платье в мелкую серую клетку — и не удивился. Люди, которые ходят неделями, уже ничему не удивляются.

— А вы кто? — спросил он.

— Зинаида, — ответила она и тут же добавила: — А вы ночевать будете. У меня.

Это прозвучало не как предложение, а как констатация факта. Мухи не спрашивают разрешения сесть на руку; они просто садятся.

— Меня зовут… — начал прохожий и замолчал. Он вдруг понял, что забыл своё имя. Или не забыл, а просто оно перестало ему принадлежать. — Зовите как-нибудь.

— Странник, — сказала Зинаида и кивнула. — Хорошо. Идём.

Она развернулась и пошла к дому, не оборачиваясь. Странник пошёл за ней. Ему показалось, что перед ним по воздуху скользит маленькое серое облачко с человеческими очертаниями.

Внутри дом оказался больше, чем казался снаружи. Окна выходили на все четыре стороны, и в них уже зажигались сумерки. В углу висело большое мутное зеркало, в котором ничего нельзя было разглядеть, кроме движущихся теней. Пол был некрашеный, скрипучий, и каждый скрип отзывался где-то под потолком.

— Садись, — сказала Зинаида, указывая на лавку у печи. — Я поставлю самовар.

— А вы не будете? — спросил Странник.

— Я уже сидела. Теперь буду ходить.

Она и правда ходила — по кухне, по комнате, в сени, обратно — всё время в движении, как будто её тело не умело находиться в покое. И при этом она говорила. Говорила быстро, как будто боялась не успеть.

— Ты слышишь? — спросила она, ставя чашки. — Тихо-тихо. В стенах кто-то живёт. Я их никогда не видела, но они шуршат. По ночам они выходят и перебирают мои вещи. Я не против. Пусть. У каждого должно быть своё место.

— Вы здесь одна живёте? — спросил Странник.

— Одна. Но не одна. Со всеми. С мухами, с шорохами, с яблоками. Ты знаешь, какой у яблока запах, когда оно падает? Сладкий и горький одновременно. Как жизнь.

Она села напротив него — на секунду, тут же вскочила, принесла мёд, хлеб, соль. Села снова. Взяла ложку, положила, взяла другой нож, отложила. Странник смотрел на её руки: они жили отдельной жизнью, постоянно трогали, гладили, перебирали, стряхивали несуществующие крошки.

— Почему ты идёшь? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. — Всё кончилось. Работа, дом, жена… Не жена уже. Всё кончилось, а я остался. Вот и иду, чтобы тоже кончиться.

— Не кончишься, — сказала Зинаида и вдруг положила свою ладонь ему на руку. Ладонь была холодная, сухая и почему-то липкая, как клейкая лента. — Мухи не кончаются. Их можно прихлопнуть, но они всё равно прилетают снова. Понимаешь?

Он не понял. Но не отнял руки.

Глава третья, в которой является Глафира и начинается разговор о грязи

На следующий день пришла Глафира.

Глафира была учительницей на пенсии, единственным человеком в Гнилых Ключах, кто читал книги и считал, что это даёт ему право лезть в чужие дела. Она носила на голове косынку, завязанную узлом на лбу, и всегда пахло от неё нафталином и уксусом.

Увидев во дворе Зинаиды незнакомого человека, Глафира остановилась как вкопанная.

— Это кто такой? — спросила она, хотя прекрасно понимала, что спрашивать следовало у Зинаиды, а не у Странника. Но Зинаиду Глафира принципиально игнорировала.

— Прохожий, — ответила Зинаида из окна. — Ночевал у меня.

— У тебя? — Глафира сделала лицо, какое делала на уроках, когда ученик приносил тетрадь в пятнах. — У мухи? Господи, дожили. Люди у мухи ночуют.

— Глафира Степановна, — сказал Странник, потому что так было вежливо, — не беспокойтесь. Я уйду сегодня.

— А куда ты уйдёшь? — Глафира подошла ближе. — Кругом болото. Дороги нет. Иди отсюда, парень, пока муха тебя не закружила. Она людей кружит. Она как липучка.

— Она сказала, что вы, — Глафира кивнула в сторону окна, где мелькнула серая тень, — вы живёте в грязи.

— В какой грязи? — Странник не понял.

— А в такой. Сама грязь. Она в ней сидит, как муха в варенье. И рада. И другим радость приносит. Тьфу.

Зинаида вышла на крыльцо. В руках у неё было полотенце, которое она комкала и разглаживала без остановки.

— Глафира, — сказала она тихо, почти ласково, — а ты знаешь, что мухи самые чистые насекомые? Они всё время моются. Лапками, лапками — и готово. Чище кошки.

— Ты бы свою душу помыла, — отрезала Глафира и ушла, громко хлопнув калиткой.

Странник посмотрел на Зинаиду. Она стояла на крыльце, тонкая, тёмная, с большими блестящими глазами, и улыбалась. Улыбка у неё была странная — уголки губ тянулись вверх и в стороны, как будто она пробовала на вкус что-то очень сладкое.

— Она права, — сказала Зинаида. — Я грязная. Но не снаружи. Снаружи я чистая. Я моюсь три раза в день. А внутри — да. Там у меня всё гниёт, как яблоки. И я это люблю.

— Почему? — спросил Странник.

— Потому что гниль — это жизнь. Только мёртвое не гниёт.

Она сошла с крыльца и приблизилась к нему вплотную. Он почувствовал запах — прелые яблоки, мёд, что-то кислое, но не противное, а странно притягательное. Она подняла руку и провела пальцами по его щеке — сухо, холодно, быстро.

— Ты будешь жить у меня, — сказала она. — Я так решила.

— Я не могу, — ответил он.

— Можешь. Ты уже здесь. А муха, если села, не улетает просто так.

Глава четвёртая, в которой появляется Павел и разбивается чашка

Павел пришёл к вечеру. Павел был мужем Глафиры, но жил отдельно, в будке на краю посёлка, потому что Глафира выгнала его ещё пять лет назад за пьянство. Теперь он не пил, но и не возвращался. Он чинил чужие заборы и тачки, держал козу, и все считали его дурачком.

Павел принёс Зинаиде банку брусники.

— На, — сказал он, протягивая банку. — Ты любишь кислое.

— Люблю, — согласилась Зинаида и взяла банку сразу обеими руками, потому что одной она не доверяла. — Садись, Паша. Пей чай.

— А это кто? — Павел кивнул на Странника, который сидел в углу и чинил свою обувь — подошва отклеилась.

— Это мой, — ответила Зинаида. — Гость.

Павел хмыкнул и сел. Чай пили молча. Потом Павел сказал:

— Зина, а правда, что ты муха?

— Правда, — ответила она, не моргнув. — А ты кто?

— Я козёл, — усмехнулся Павел. — Меня так Глафира называет.

— Нет, — покачала головой Зинаида. — Козёл — это тот, кто бодается. Ты не бодаешься. Ты просто сидишь.

— А муха что делает?

— Муха? — Зинаида задумалась, и задумчивость её была похожа на то, как насекомое замирает перед броском. — Муха смотрит. Муха везде пролезет. Муха знает, где сладкое. Муха не спрашивает разрешения.

Она встала, прошлась по комнате, задела локтем чашку, та упала и разбилась. Зинаида посмотрела на осколки и сказала:

— Не жалко. Их было много.

Потом нагнулась и стала собирать осколки быстрыми, скользящими движениями. Порезала палец — капнула кровь. Посмотрела на кровь, облизнула палец.

— Сладкая, — сказала она тихо.

Странник видел это и почувствовал, как что-то шевельнулось у него в груди — не страх, не жалость, а странное узнавание. Он будто видел её насквозь: вот она, маленькая, сухая, липкая, сидит на краю мира и трёт лапками. И мир вокруг неё — гнилой, тёплый, пахнущий яблоками — держится только потому, что она здесь.

Глава пятая, в которой Зинаида рассказывает свою историю

Ночью Странник не спал. Он лежал на лавке, укрытый серым одеялом, и слушал, как дом дышит. Где-то в стенах шуршали те, про кого говорила Зинаида. Павел ушёл ещё засветло. Остались только они двое — и мухи, которых Зинаида не травила, не гоняла, а кормила, ставя на стол блюдце с вареньем.

— Не спишь? — спросила она из темноты. Голос у неё был шёпотный, но острый, как будто она говорила не ртом, а крыльями.

— Не сплю.

— Хочешь, расскажу, как я стала мухой?

— Расскажи.

Она села на кровати — скрип, шорох, вздох.

— Я родилась в этом доме. Моя мать была красивая — высокая, белая, с длинными волосами. А отец… отец был как я. Маленький, тёмный, быстрый. Он всё время говорил: «Зина, не вертись. Зина, сядь. Зина, замри». А я не могла. Если я замру — я умру. Понимаешь?

— Понимаю.

— Мать умерла, когда мне было семь. Отец женился на другой. Та ненавидела меня. Говорила: «Ты как муха. Сядешь на пирог — и всё пропало». Я тогда не понимала, что это значит. А потом поняла. Я действительно всё порчу. Если я к чему прикасаюсь — оно начинает гнить. Не сразу. Через день, через неделю. Но начинает. Яблоки, цветы, люди. Я прикоснулась к отцу — он через месяц запил. Прикоснулась к мачехе — она заболела и уехала. Прикоснулась к коту — он пропал.

— Ты в это веришь? — спросил Странник.

— Я это вижу, — ответила Зинаида. — Поэтому я живу одна. И поэтому я муха. Мухи не портят — они приходят на готовое. Они садятся на то, что уже гниёт. И я такая. Я не делаю гниль. Я просто её чувствую. И люблю.

В темноте было слышно, как она трёт ладони — одну о другую, быстро-быстро.

— Ты гниёшь, — сказала она вдруг. — Я чувствую. У тебя внутри что-то сгнило давно, и ты это несёшь с собой. Как яблоко в кармане. И ты пришёл ко мне, потому что я — единственное место, где тебя поймут.

— Может быть, — сказал он.

— Не может быть. Так и есть. А теперь спи. Завтра я покажу тебе болото.

Глава шестая, в которой они идут на болото и Зинаида снимает обувь

Утро выдалось серое и влажное. Небо нависало низко, как потолок в старом подвале. Зинаида вышла босиком — её маленькие ступни с длинными пальцами ступали по траве бесшумно.

— Надень обувь, — сказал Странник.

— Зачем? — она повернулась к нему. — Мухи не носят обуви. Мы ходим по всему голыми лапками.

Дорога к болоту шла через поле, потом через редкий осинник, потом через кочки. Воздух делался всё гуще, тяжелее, пахло торфом, мятой и чем-то сладковато-тошнотворным. Зинаида шла впереди и всё время оглядывалась — не для того, чтобы проверить, идёт ли он, а для того, чтобы убедиться, что он видит её.

— Смотри, — сказала она, остановившись. Перед ними расстилалось болото. Не чёрное и страшное, как в сказках, а буро-зелёное, с островками осоки, с жёлтыми пятнами сфагнума, с маленькими озерцами воды, которая казалась ржавой. Над болотом стоял туман — не белый, а серый, почти живой, и в нём что-то двигалось.

— Это моё, — сказала Зинаида. — Моё место. Я сюда прихожу, когда совсем тошно. Снимаю обувь — но ты видишь, я и так босая — и захожу. По колено, по пояс. Трясина держит. Она меня знает.

— Ты заходишь в болото? — Странник не поверил.

— А ты думаешь, муха утонет? Муха не тонет. Она слишком лёгкая. Она идёт по воде, как по стеклу.

Она шагнула вперёд и ступила на кочку. Кочка качнулась, но не провалилась. Зинаида сделала ещё шаг. Потом ещё. Её серое платье колыхалось, руки были вытянуты в стороны — она балансировала. И в этот момент, на фоне серого неба и серого болота, в тумане, она действительно перестала быть человеком. Она стала чёрной точкой, живой, звенящей, невесомой.

— Иди за мной, — позвала она.

— Не могу, — сказал он.

— И правильно. Не ходи. Смотри на меня и запоминай. Я — муха. Я живу там, где никто не живёт. Я ем то, что никто не ест. Я сижу на том, что все боятся тронуть. И я при этом — живая.

Она стояла в тумане по щиколотку в ржавой воде, и лицо её было бледное, а глаза — огромные, чёрные, блестящие. И Странник вдруг понял, что никогда в жизни не видел никого более живого. Вся эта гниль, вся эта липкость, вся эта вечная суета — это и была жизнь, всамделишная, без прикрас.

— Возвращайся, — сказал он.

— Зачем? — улыбнулась она своей широкой, влажной улыбкой. — Я всегда возвращаюсь. Я же муха. Меня не убить. Меня можно только прихлопнуть. Но ты не прихлопнешь.

Она повернулась и пошла обратно, ступая с кочки на кочку. Когда она вышла на твёрдую землю, её ноги были грязные, в тине, с прилипшими листьями. Она посмотрела на них с удовольствием.

— Чистая грязь, — сказала она. — Самая чистая.

Глава седьмая, в которой Глафира приходит с утюгом и всё ломается

Глафира пришла на третий день, вооружённая старым чугунным утюгом.

Она не постучала. Вошла в дом, как к себе, остановилась посреди комнаты и сказала:

— Уходи, парень. Сию минуту.

Странник сидел за столом, чинил второй ботинок. Поднял голову.

— Почему?

— Потому что она тебя заест. Зажужжит до смерти. Я видела таких. Она всех зажужжала. Павла моего — вон, из дома выжила. Его козу — та коза сдохла через месяц после того, как Зинаида её погладила.

— Я не гладил твою козу, — сказала Зинаида, появляясь из сеней. В руках у неё была миска с вареньем. — Твоя коза сама сдохла. От старости.

— Замолчи, муха, — Глафира подняла утюг. — Я тебя сейчас прихлопну.

— Прихлопни, — Зинаида подошла ближе и поставила миску на стол. — Прихлопни, и никто больше не будет знать, где сладкое.

Глафира опустила утюг. Не ударила. Постояла, подышала, потом сказала:

— Ты портишь людей. Ты прикасаешься — и человек пропадает. Мой муж — он теперь как тень. А этот? — она кивнула на Странника. — Этот совсем в тебя поверил. Он тебя не боится. А зря.

— Почему зря? — спросил Странник.

— Потому что она — смерть, — выдохнула Глафира. — Она приходит туда, где уже гниют. И она это гниение любит. Она его кормит. Она его растит. Она сядет на тебя, и ты сгниёшь заживо.

Зинаида молчала. Она терла ладонь о ладонь, и было слышно, как шелушится её сухая кожа.

— Может быть, — сказала она наконец. — Но что-то же должно любить гнилое. Иначе оно совсем одиноко.

Глафира вышла. Утюг остался на столе.

Глава восьмая, в которой Зинаида говорит последние слова и уходит в никуда

Странник пробыл в Гнилых Ключах ещё два дня. Он починил Зинаиде крыльцо, подлатал забор, вымыл посуду. Зинаида ходила за ним следом, быстро, бесшумно, и всё время что-то говорила — про мух, про яблоки, про болото. А на третий день он собрался уходить.

— Я пойду дальше, — сказал он.

— Знаю, — ответила Зинаида. — Все уходят.

Она стояла на крыльце босиком, в своём сером платье, и не плакала. Мухи не плачут. У них нет для этого слёз.

— Спасибо тебе, — сказал он. — Я теперь знаю, что не один такой.

— Ты не один, — кивнула она. — Ты — гнилое яблоко. Но внутри тебя ещё есть сок. Иди, пока не высох.

Она не поцеловала его на прощание. Она просто положила ладонь ему на грудь — холодную, сухую, липкую — и подержала секунду.

— Сердце бьётся, — сказала она. — Ещё бьётся.

Он ушёл по дороге, что вела через поле, мимо картофельной пустоши, к большому тракту. Он не оглядывался. Но слышал — или ему казалось? — тихое, настойчивое жужжание у самого уха. Оно не отставало до самой околицы, а потом пропало.

Зинаида осталась в своём доме, среди старых вещей и шорохов в стенах. Она поставила блюдце с вареньем на подоконник, села на лавку и стала ждать. Чего? Не то мух, не то следующего гнилого яблока, которое прикатится к её порогу. Она знала: прикатится. Все яблоки падают вниз. А она — самое низкое место в этих краях. Её дом стоял на дне. И это было её счастье.

Глафира, узнав, что Странник ушёл, перекрестилась и сказала себе под нос:

— Улетел. Слава богу, улетел от мухи.

Павел в тот же вечер принёс Зинаиде ещё брусники. Она взяла, не глядя.

— Ты грустная, — сказал Павел.

— Я не грустная, — ответила она. — Я жду.

— Кого?

— Никого. И всех.

И над Гнилыми Ключами опустилась ночь, тёплая, влажная, пахнущая прелыми яблоками. В окне у Зинаиды горел свет. И мухи, которые спали по углам, проснулись и начали своё бесконечное, бессмысленное, прекрасное движение.

Конец.