Мосгаз. Дверной звонок стал символом ужаса. Москва, декабрь 1963-го. В дома входит человек с топором и представляется газовщиком.
«Он перестал быть человеком»
Протокол происшествия: звонок в дверь
Москва, 20 декабря 1963 года. В квартире на Балтийской улице найден труп 12-летнего Кости Соболева. Мальчику нанесены множественные удары топором. Из квартиры пропали 60 рублей, флакон одеколона «Шипр», пляжные очки и детский свитер. Свидетели видели в доме незнакомца, представлявшегося сотрудником Мосгаза. 25 декабря в Иванове убиты 12-летний Миша Кулешов и 74-летняя пенсионерка, изнасилована и тяжело ранена 15-летняя Галя Петропавловская. 28 декабря в Москве убит 11-летний Саша Лисовец. Всего за 20 дней — пять убийств, четыре ребёнка. Преступник задержан 2 января 1964 года. Приговорён к расстрелу, казнён 31 января 1964 года.
Глава 1. Балтийская улица
Декабрь 1963-го. Москва готовилась к Новому году. На улицах зажигали гирлянды, в гастрономах пахло мандаринами, а по радио крутили песни о космосе и светлом будущем. Хрущёвки росли как грибы после дождя, и люди наконец-то получали отдельные квартиры. Счастье, казалось, было доступно каждому.
Семья Соболевых переехала в новую пятиэтажку на Балтийской всего месяц назад. Двенадцатилетний Костя помогал матери собирать мебель — отец был в командировке, и мальчик чувствовал себя главным мужчиной в доме.
В тот день мать ушла в магазин за новым шкафом.
— Костя, никому не открывай, — сказала она на прощание.
— Мам, я уже большой, — ответил он, поправляя пионерский галстук.
Она улыбнулась и закрыла дверь.
Через час раздался звонок.
Костя подошёл к двери, посмотрел в глазок. За дверью стоял молодой мужчина в пальто и ушанке — ушанка была завязана странно, не на макушке, а на затылке. Лицо казалось приятным, почти дружелюбным.
— Кто там? — спросил Костя.
— Мосгаз, — ответил голос. — Проверка газового оборудования. Открой, пожалуйста.
Костя колебался. Мама сказала никому не открывать. Но это же Мосгаз. Взрослый дядя. Форма. Что может случиться?
Он отодвинул задвижку.
Мужчина вошёл, осмотрелся. В квартире было чисто, пахло новой мебелью и ёлкой, которую Костя уже успел нарядить.
— Ты один? — спросил мужчина, снимая ушанку.
— Один, — кивнул Костя. — Мама в магазине.
Мужчина улыбнулся. В его улыбке не было тепла. Только пустота. Он прошёл на кухню, открыл кран на газовой плите, покрутил вентили. Костя стоял рядом, смотрел, старался быть полезным.
— Хорошо, — сказал мужчина. — Всё в порядке.
Он повернулся к Косте. В руке у него внезапно оказался топор. Маленький, плотницкий. Откуда он взялся? Костя не видел, чтобы мужчина что-то нёс.
— Дядя… — начал мальчик.
Первый удар пришёлся в плечо. Костя упал, ударившись головой о ножку стола. Он пытался закричать, но второй удар оборвал крик. Третий. Четвёртый.
Мужчина стоял над телом, тяжело дыша. Кровь растекалась по новому линолеуму, который мама постелила вчера.
Он обыскал квартиру. Нашёл деньги — 60 рублей. Флакон одеколона «Шипр». Детский свитер. Пляжные очки. Всё это он сложил в сумку.
Перед уходом он посмотрел на тело мальчика, на ёлку, которую Костя нарядил утром, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Мать вернулась через час.
Она открыла дверь, вошла в прихожую. В квартире было тихо. Слишком тихо.
— Костя? — позвала она. — Я пришла!
Тишина.
Она прошла в комнату. Увидела тело. Увидела кровь. Увидела ёлку, которую её сын нарядил утром. Игрушки ещё блестели в свете лампы.
Она закричала. Соседи выбежали в коридор. Кто-то вызвал милицию. Кто-то уводил обезумевшую женщину.
А через несколько часов по Москве поползли слухи: в новой хрущёвке на Балтийской убили ребёнка. Газовщик. Мосгаз.
Глава 2. Фоторобот
В кабинете МУРа пахло табаком и остывшим чаем. Следователи сидели за столами, перебирая показания. Свидетелей было много, но все они видели разное. Кто-то запомнил высокого, кто-то — низкого. Кто-то — в шапке, кто-то — без.
— Он же как хамелеон, — сказал один из оперативников, капитан Иван Волков. — Каждый описывает по-разному.
— Есть один, — ответил его коллега, лейтенант Пётр Смирнов. — Мальчик из соседнего подъезда. К нему тоже заходил этот тип. Артём Фролов. Девять лет.
— И что?
— Он жив. И он его запомнил.
В кабинет привели Артёма. Мальчик сидел на стуле, сжимая в руках пионерский галстук, и смотрел на следователей широко открытыми глазами. Он был напуган, но держался молодцом.
— Расскажи, что было, — попросил Волков, стараясь говорить мягко.
— Ну… он позвонил, — начал Артём. — Я открыл. Он сказал, что он из Мосгаза. Проверять газ. — Мальчик замолчал, сглотнул.
— Он тебя о чём-то спрашивал?
— Спросил, один ли я дома.
— И что ты ответил?
— Я сказал, что бабушка дома, — Артём опустил глаза. — А она в больнице была. Я просто так сказал. Он ушёл сразу.
Волков и Смирнов переглянулись. Если бы мальчик сказал правду, его бы уже не было в живых.
— Ты запомнил, как он выглядит?
— Да, — кивнул Артём. — У него было лицо… такое… обычное. И шапка странная. Не как у всех.
— Что значит «не как у всех»?
— Он завязал её на затылке, а не сверху.
Волков позвал художника. Час, другой. Артём диктовал, художник рисовал. Робкие штрихи превращались в лицо. Обычное лицо. Такое, которое не запоминается. Но Артём запомнил.
— Он, — сказал мальчик, когда художник закончил. — Это он.
Фоторобот разослали по всем отделениям. Началась облава.
Но было уже поздно.
Через пять дней, 25 декабря, в Иванове нашли ещё два трупа. 12-летний Миша Кулешов. 74-летняя пенсионерка. Оба убиты топором. Из квартир пропали облигации, старый пиджак, дешёвые авторучки, кошелёк с 70 копейками и фонарик.
А потом — третья жертва. 15-летняя Галя Петропавловская. Её нашли в собственной квартире. Она была изнасилована и избита топором. Но она выжила.
— Он сказал, что он из газовой службы, — рассказывала девочка в больнице, едва шевеля губами. — Я открыла. Он ударил меня… несколько раз… а потом…
Она заплакала. Врачи увели её.
Следователи сбивались с ног. В Москве и Иванове работали лучшие силы уголовного розыска. Но маньяк исчезал так же быстро, как появлялся. Он не оставлял следов. Только трупы.
Глава 3. Последний звонок
28 декабря 1963 года, Москва.
Одиннадцатилетний Саша Лисовец сидел дома один. Он ждал маму с работы. На столе лежала тетрадь с домашним заданием, но Саша не хотел делать уроки. Он хотел смотреть телевизор — чёрно-белый «Старт-3», который родители купили в прошлом месяце.
Раздался звонок.
— Кто там? — спросил Саша.
— Мосгаз. Проверка газа.
Саша открыл.
Вошедший мужчина был молод, лет двадцати пяти. Он улыбался. Но улыбка была странной — как будто он репетировал её перед зеркалом.
— Ты один? — спросил он.
— Да, — ответил Саша. — Мама на работе.
Мужчина прошёл на кухню, покрутил вентили. Потом вернулся в комнату. Увидел телевизор. Его глаза загорелись.
— Хороший телевизор, — сказал он.
— Да, — гордо ответил Саша. — «Старт-3». Папа достал.
Мужчина кивнул. Потом достал топор.
Саша не успел закричать. Удар пришёлся в голову. Мальчик упал, и мир погас.
Мужчина вытер топор о занавеску. Обыскал квартиру. Нашёл немного денег, часы. И телевизор. Тяжёлый, громоздкий «Старт-3». Он отнёс его вниз, погрузил в машину. Кто-то видел его во дворе, но не придал значения — мало ли кто выносит старый телевизор.
Он не знал, что этот телевизор станет его гибелью.
Глава 4. Старт-3
Волков сидел в кабинете и смотрел на бумаги. Пять убийств за двадцать дней. Четыре ребёнка. Москва и Иваново. Один и тот же почерк. Один и тот же человек.
— Как он это делает? — спросил он у Смирнова. — Как он остаётся невидимым?
— Он не невидим, — ответил Смирнов. — Он просто не запоминается. Обычное лицо. Обычная одежда. Обычный голос. Такие люди теряются в толпе.
— Но мы должны его найти.
— Мы найдём.
И они нашли. Благодаря телевизору.
Кто-то из свидетелей запомнил машину, на которой убийца увёз «Старт-3». Две цифры номера. Всего две. Но их хватило.
Началась проверка всех машин, проезжавших в тот день по району. Двести, триста, пятьсот. И наконец — совпадение. Грузовик, зарегистрированный на имя Алевтины Дмитриевой, молодой женщины, которая жила в Москве с гражданским мужем.
— Кто её муж? — спросил Волков.
— Владимир Ионесян, — ответил Смирнов. — Двадцать шесть лет. Из Тбилиси. Бросил консерваторию. Работал в театре. Судимость была — год за уклонение от армии.
— И где он сейчас?
— Дома. Живёт с Дмитриевой. Никуда не выходит.
Волков взял фоторобот. Сравнил с фотографией Ионесяна. То же лицо. Те же глаза. Та же улыбка.
— Берём, — сказал он.
Глава 5. Арест
Оперативники вошли в квартиру на рассвете. Ионесян сидел на кухне, пил чай. Рядом лежал топор.
— Владимир Ионесян? — спросил Волков.
— Да, — ответил тот спокойно.
— Вы арестованы.
Ионесян не сопротивлялся. Он допил чай, поставил кружку на стол и протянул руки для наручников.
— За что? — спросила Алевтина Дмитриева, вбегая в кухню. — Он ничего не делал! Он майор КГБ! Он на секретном задании!
Волков посмотрел на неё с жалостью. Бедная женщина. Она верила в сказку. Верила, что её муж — герой, а не убийца.
— Он не майор, — сказал Волков. — Он убил пятерых человек.
Алевтина побледнела. Она смотрела на Ионесяна, на его спокойное лицо, на руки в наручниках.
— Вова… — прошептала она. — Это правда?
Ионесян улыбнулся. Той же улыбкой, которой он улыбался детям перед смертью.
— Правда, — сказал он.
На допросе Ионесян рассказывал всё. Спокойно. Детально. Как будто пересказывал сценарий пьесы.
— Первое убийство я совершил в нервно-стрессовом состоянии, — говорил он. — Мне нужны были деньги.
— Ты убил ребёнка из-за денег?
— Не только из-за денег. Мне нравилось.
— Что тебе нравилось?
— Власть. Чувствовать, что я решаю, жить человеку или умереть.
Следователи смотрели на него и не верили своим глазам. Перед ними сидел не монстр. Обычный парень. Молодой. Красивый. С лицом артиста. Но в его глазах была пустота.
— Зачем ты воровал такие мелочи? Одеколон. Свитер. Фонарик?
— Я не знаю, — ответил Ионесян. — Просто хотел что-то забрать. На память.
Суд был быстрым. Ионесяна приговорили к расстрелу. Москвичи требовали казни на Красной площади. Но приговор привели в исполнение в Бутырской тюрьме.
31 января 1964 года, в 23:00, Владимира Ионесяна расстреляли.
Говорят, перед смертью он пел арии из оперетт. Свои любимые. Те, что пел на сцене.
— Помнишь ли ты… — звучал его голос в камере.
Потом — выстрел.
Эпилог
Прошло шестьдесят лет. Москва изменилась. Нет тех хрущёвок, в которых убивали детей. Нет той Балтийской улицы, где Костя Соболев открыл дверь незнакомцу. Но в памяти города остался звук — дверной звонок. Обычный, знакомый, безобидный.
В пионерских лагерях дети рассказывали друг другу страшилки. Одной из самых жутких была история о человеке, который ходит по квартирам и представляется Мосгазом. Многие думали, что это просто сказка. Но это была правда.
Владимир Ионесян стал первым официально признанным серийным убийцей в СССР. Его имя забылось. Но прозвище осталось. «Мосгаз» — слово, которое заставляло вздрагивать даже спустя годы. Настоящим сотрудникам газовой службы запретили обходить квартиры.
Ионесян не был чудовищем в классическом смысле. Он был человеком, который перестал быть человеком. Который превратил дверной звонок в символ смерти. Который убивал детей, потому что ему нравилось чувствовать власть.
И сегодня, когда вы слышите звонок в дверь, когда незнакомый голос просит открыть, вы на мгновение замираете. Вы вспоминаете историю, которую прочитали. Вы смотрите в глазок. Вы проверяете замок. И вы не открываете.
Потому что вы знаете: за дверью может быть кто угодно. Даже тот, кто скажет: «Мосгаз».
