После того как летний дождь отбарабанил по крышам свою барабанную дробь и уполз за горизонт, двор номер семь по улице Берёзовой Рощи превратился в удивительный мир. Мир, где каждая капля на заборе казалась маленьким телескопом, а воробьи — мокрыми взъерошенными колобками.
Но самое замечательное случилось в самом центре двора, прямо под старой рябиной. Там разлилась ЛУЖА. Не какая-нибудь маленькая, с ладошку, а настоящая — круглая, как блюдце великана, и глубокая настолько, что в ней могла бы искупаться дворовая кошка Мурка, если бы кошки любили купаться.
Игрушечные кораблики — те, что вчера вечером забыл во дворе маленький Саша — уже покачивались на её глади, готовые к великим плаваниям в страну Подворотню-на-Канавке.
Так думал капитан Кряк-Морковкин, когда поправлял на своей голове фуражку с золотым крабом (краб был нарисован фломастером, но от этого не становился менее важным). Он стоял на краю лужи, уперев крылья в бока, и чувствовал, как внутри него поднимается то самое чувство — чувство Приключения.
— Команда! — крякнул он зычно. — По местам стоять!
Никто не отозвался.
Капитан вздохнул. Эх, вечно эти проблемы с набором… Утка с фуражкой и мечтами о мореходстве, а команды нет. Одна надежда на вербовку.
Он сделал шаг вперёд, собираясь торжественно спустить на воду свой личный корабль — скорлупу грецкого ореха с парусом из конфетного фантика, — и тут случилось нечто СТРАННОЕ.
Кряк-Морковкин не вошёл в воду.
Точнее, он вошёл… но не мокро.
Его перепончатые лапы коснулись поверхности лужи, и та оказалась ТВЁРДОЙ. Как асфальт. Как мамина скалка. Как голова старшего брата, когда он спит.
— Кря? — переспросил капитан у Вселенной.
Вселенная молчала.
Он потоптался. Лужа не дрожала. Он подпрыгнул. Лужа не брызгалась. Он легонько стукнул клювом по её поверхности — раздался сухой звук, похожий на «тук-тук-тук по пустому ведру».
— Так, — сказал Кряк-Морковкин, снимая фуражку и вытирая лоб крылом. — Это уже не метеосводка. Это заговор.
Он перевёл взгляд на Сашины игрушечные кораблики. Те стояли посреди лужи, словно их прибили гвоздями к дну. Паруса обвисли. Один из корабликов, гордый жёлтый катерок с надписью «Буря», даже накренился, но не поплыл. Он просто замер.
— Капитанский совет! — объявил Кряк-Морковкин. — Собрать всех, кто дышит, ползает, прыгает и вообще не равнодушен к лужам.
Профессор Мокрый Нос появился из-под старого кашпо для цветов, которое уже три года стояло у подъезда и никем не использовалось, кроме жуков и этого удивительного тритона.
Профессор был седой (потому что тритоны седеют от знаний), носил очки из двух увеличительных стёкол, скреплённых пластилином, и имел привычку говорить загадками, даже когда его просто просили передать соль.
— Хм-м-м, — протянул он, осторожно трогая поверхность лужи своим влажным носом. Нос остался сухим. — Катастрофа гидродинамического масштаба.
— Не пугайте меня умными словами, профессор, — сказал капитан. — Говорите по-простому.
— Лужа, милый мой капитан, — профессор Мокрый Нос протёр очки и подышал на них (зря, они от этого только больше запотели), — эта лужа отказывается быть мокрой. Она… обиделась.
— Лужа обиделась? — Кряк-Морковкин даже клюв приоткрыл от удивления. — На кого?
— На детей, — вздохнул кто-то сбоку.
Они обернулись. С другого края лужи, из-под куста сирени, появилось странное существо. Оно было бесформенным, прозрачным, с лёгким зеленоватым отливом, и всё время издавало звук: «Хлюп-хлюп… Хлюп-хлюп…»
— Эхо Хлюп-Хлюп, — представился гость голосом, похожим на бульканье в перевёрнутой бутылке. — Я здесь живу. В этой луже. Точнее, жил. До сегодняшнего утра.
— И что случилось? — спросил капитан.
Эхо Хлюп-Хлюп вздохнуло так глубоко, что из него вылетел маленький пузырёк и лопнул с печальным звуком «пффф».
— Вчера вечером… дети. Мальчик в жёлтых сапогах и девочка с косичками. Они бегали по мне. Прыгали. Шлёпали. Это было весело, я не против. Но потом пришёл третий. В рваных сапогах. Дырявых. Таких, что из них торчали пальцы в грязных носках.
Капитан Кряк-Морковкин почувствовал, как его фуражка съехала набекрень от напряжения.
— И что сделал третий? — шёпотом спросил он.
— Он наступил в самую середину, — прошептало эхо. — И его рваный сапог ЧАВКНУЛ так, что лужа вздрогнула. А потом он сказал: «Фу, какая противная лужа, я намочил ноги».
— Ужас, — крякнул капитан.
— Худшее ещё впереди, — продолжало эхо. — Лужа услышала. И она обиделась. Она сказала мне перед тем, как превратиться в твёрдую: «Если я такая противная, я не буду мокнуть. Вообще. Никогда. Пусть все ходят по мне, как по асфальту. Посмотрим, как им это понравится».
Профессор Мокрый Нос покачал головой так, что его очки чуть не слетели.
— Эмоциональная гидростабильность нарушена. Типичный случай обиженной лужи. Я читал об этом в трактате «Водные настроения и их коррекция», изданном лягушачьим университетом города Болотово.
— И что там было написано? — спросил капитан.
— Чтобы вернуть луже мокрость, нужно выполнить три условия, — профессор загнул один крошечный палец на своей лапке. — Первое: понять, на что она обиделась. Второе: извиниться. Но не словами. Лужи не понимают слов, они понимают…
— Танец! — вдруг выкрикнуло эхо Хлюп-Хлюп. — Лужи обожают, когда по ним танцуют босиком! Под дождём! Это как серенада, только ногами!
— А третье? — спросил капитан.
— Третье самое трудное, — профессор Мокрый Нос снял очки и посмотрел на капитана с необычной для тритона серьёзностью. — Нужно принести луже блестящий камушек. Самый красивый. Такой, в котором она увидит своё отражение. И увидев, как она прекрасна, она… улыбнётся.
— Лужи умеют улыбаться? — не поверил капитан.
— Самые лучшие — да, — ответило эхо. — Когда на них падает солнечный зайчик, или капля дождя рисует круги, или ребёнок бросает в неё цветок… тогда лужа улыбается. И от этого становится ещё мокрее.
Капитан Кряк-Морковкин расправил крылья.
— Так, команда! Слушай мой приказ. Профессор — ты отвечаешь за теорию. Эхо — ты за связь с лужей. Я беру на себя практическую часть. У нас есть ровно до вечера. Сегодня обещали второй дождь. Мы должны успеть.
— А где мы возьмём блестящий камушек? — спросило эхо.
Капитан задумался. Потом посмотрел на небо, потом на землю, потом на свою фуражку.
— Во дворе есть одна девочка, — медленно сказал он. — Таня из третьего подъезда. У неё есть коллекция камушков. Самых красивых. Один из них… я знаю… она часто держит его в руке и смотрит на солнце. Камушек похож на маленькое озеро.
— Украсть? — ужаснулся профессор.
— Ни в коем случае! — крякнул капитан. — Попросить. Объяснить. Девочка Таня добрая. Она поймёт.
Но сначала нужно было подготовить главное — танец.
Капитан Кряк-Морковкин не умел танцевать. Он умел крякать, плавать, отдавать команды и есть хлебные крошки с удивительной скоростью. Но танцевать… Это было за гранью его утиных возможностей.
— Полночь, — сказал профессор, глядя на солнце. — До дождя осталось четыре часа.
— Полночь? — переспросил капитан. — Но сейчас же день.
— Я образно, — отмахнулся профессор.
Они устроили репетицию прямо на твёрдой луже. Капитан встал в центре, эхо Хлюп-Хлюп издавало ритмичные «хлюп-хлюп-хлюп», а профессор Мокрый Нос сидел с краю и давал советы.
— Подними левое крыло! Правое! Теперь повернись кругом! Не как гусь, как утка! Нет, не так… Ой, капитан, у вас лапы не туда смотрят!
— Мои лапы всегда смотрят туда, куда надо! — обиделся капитан. — Просто у меня индивидуальный стиль.
Он прыгал, кружился, хлопал крыльями и крякал в такт. Это было не похоже ни на вальс, ни на танго, ни даже на танец маленьких утят. Это был ТАНЕЦ КАПИТАНА КРЯКА-МОРКОВКИНА — смесь шторма, чайки, потерявшей бутерброд, и шарманки с повреждённой пружиной.
— Божественно, — прошептало эхо. — Я плачу. То есть, хлюпаю.
— Вы уверены, что лужа оценит? — с сомнением спросил профессор.
— Лужа оценИт, — поправил его капитан. — И не сомневайтесь. В каждой луже живёт мечта о настоящем танце.
Когда на горизонте показались первые тучи, капитан отправился к Тане.
Девочка сидела на скамейке и перебирала свои камушки. Их было много — гладкие, шершавые, прозрачные, с блёстками, с полосками. Самый красивый лежал на ладони — голубовато-зелёный, с блестящей серебряной жилкой посередине, похожей на ручеёк.
— Таня, — крякнул капитан, подходя ближе. Он снял фуражку и прижал её крылом к груди. — У меня к вам важная просьба.
Девочка удивилась. Говорящая утка с фуражкой — это вам не каждый день встречается.
— Слушаю, капитан.
Кряк-Морковкин рассказал всё. Про лужу, про обиду, про рваные сапоги, про танец и про блестящий камушек.
— Вот этот? — Таня подняла голубовато-зелёный камушек. — Я его нашла у реки. Он похож на маленькую планету.
— Он похож на счастье, — поправил её капитан. — И только он может вернуть луже улыбку.
Таня долго смотрела на камушек. Потом поцеловала его и протянула капитану.
— Отдай луже. Скажи ей, что она не противная. Скажи, что я тоже когда-то боялась дождя, а потом поняла: дождь — это когда небо плачет от радости.
Капитан поклонился так низко, что его фуражка упала в траву.
Дождь начался ровно в пять часов вечера.
Сначала редкие капли — раз-два-три, — а потом сплошная стена. Вода лилась с неба, как будто кто-то перевернул гигантскую лейку.
Капитан Кряк-Морковкин стоял на краю лужи. Рядом — профессор Мокрый Нос под листиком лопуха. Эхо Хлюп-Хлюп трепетало где-то внутри всё ещё твёрдой поверхности.
— Снимаю сапоги! — крикнул капитан (хотя сапог у него никогда не было, но так звучало торжественнее).
Он ступил на лужу. Она всё ещё была твёрдой. Но под дождём её поверхность начала чуть-чуть подрагивать.
— Начинаем танец номер один! — крякнул капитан.
И он танцевал.
Он прыгал, кружился, хлопал лапами, крякал, махал крыльями и вертелся волчком. Дождь стекал по его фуражке, по клюву, по перьям. Лужа под ним начала МЕНЯТЬСЯ.
Сначала едва заметно — лёгкая рябь. Потом — чуть-чуть влаги под лапами. Потом — маленький брызг.
— Она оттаивает! — закричал профессор.
— Не оттаивает, она ОТМОКАЕТ! — поправило эхо.
Капитан танцевал всё яростнее. Он вспомнил все лужи своего детства — те, в которые он прыгал с моста; те, в которых отражались звёзды; ту, где он впервые увидел своё отражение и подумал: «Какой красивый капитан!»
— Лужа! — крикнул он, не переставая танцевать. — Ты не противная! Ты — зеркало неба! Ты — дом для эха! Ты — место, где рождаются радость и брызги! Прости нас за рваные сапоги! Прости за грубые слова! Мы тебя любим!
И тут капитан вытащил блестящий камушек.
Дождь ударил по нему, и камушек засиял — засиял так, что весь двор осветился голубовато-зелёным светом.
Капитан осторожно положил камушек в центр лужи.
И произошло ЧУДО.
Лужа вздохнула. По её поверхности пошли круги — сначала маленькие, потом большие, потом огромные, до самых краёв. Она стала мягкой, влажной, мокрой-премокрой.
А потом в ней отразился камушек. А в отражении камушка отразились дождь, небо, капитан и эхо.
И лужа УЛЫБНУЛАСЬ.
— Спасибо, — прошелестела она голосом, похожим на шепот дождя. — Я и не знала, что я такая красивая.
Игрушечные кораблики качнулись и поплыли. Жёлтый катерок «Буря» гордо пошёл в атаку на рябиновый лист. Скорлупа капитана закружилась в водовороте счастья.
— Ура! — закричал профессор Мокрый Нос и выскочил из-под лопуха прямо в самую середину лужи. Он плюхнулся с таким удовольствием, что брызги долетели до третьего этажа.
— Ура! — подхватило эхо Хлюп-Хлюп, и теперь в его голосе слышалась настоящая, неподдельная, мокрая радость.
Капитан Кряк-Морковкин стоял посреди лужи, мокрый до последнего пёрышка, с фуражкой, съехавшей на самый кончик клюва, и улыбался.
— Команда, — тихо сказал он. — Мы это сделали.
В тот вечер во дворе номер семь по улице Берёзовой Рощи была самая мокрая, самая брызгающаяся, самая счастливая лужа на свете. Дети прыгали в ней босиком, взрослые махали им из окон, и даже старый дворник дядя Вася, который терпеть не мог лужи, потому что они мусорят, — даже он принёс ведро воды и подлил в неё для компании.
А наутро на месте лужи вырос маленький цветок. Не простой, а такой, который пахнет дождём и детством.
И если вы когда-нибудь увидите лужу, которая отказывается мокнуть, — не ругайте её. Может, она просто ждёт, когда кто-то станцует для неё танец под дождём.
Н.Чумак
