Вступление
Взрослые сказки тем и отличаются от детских, что в них принцы давно спились, злые колдуны работают HR-директорами, а настоящее волшебство обходится слишком дорого. И если вам кажется, что «Синяя птица» Мориса Метерлинка — это драма, вы просто не видели корпоратив в Заполярье, где главный приз — не иллюзорное счастье, а шанс выжить.
Алена поправила искусственную косу, которая противно скрипела пенопластовыми снежинками, и в сотый раз перечитала сообщение от заказчика: «Оплата 150 тысяч за выход. Вахта. С собой — кокошник и улыбка. Остальное — местное».
В двадцать семь лет, имея за плечами театральное училище, три года работы аниматором в московском ТЦ и развод с нарциссичным режиссером, ты перестаешь бояться холода. Ты боишься только безденежья. Поэтому, когда ее знакомая по актерским курсам Вика — та, что теперь завхозит на буровой платформе «Арктик-Нефть», — скинула вакансию Снегурочки, Алена не колебалась ни секунды.
— Там мужики, — шептала Вика по видеосвязи, похрустывая замерзшим салатом. — Три месяца без баб. Они тебе там и 200 отсыпят, только улыбнись. Но главное — не пей с ними на равных. И не вздумай смотреть в глаза старшему механику. У него бельмо, говорят, магическое.
Алена рассмеялась. Магическое бельмо на буровой. Ну, бред же.
Она не знала, что через сорок восемь часов будет лежать в обнимку с чьим-то тулупом в балке, а ее пульс будет отбивать ритм древнего шаманского бубна.
Перелет на «кукурузнике» до Нового Уренгоя, а потом вертолетом до самой буровой вырвал из Алены всю душу. За бортом было минус сорок, но за иллюминатором открывался такой космический, бирюзово-белый простор, что на миг она поверила в истинное северное сияние. Не в дешевую подсветку на новогодней елке, а в живой, трепещущий огонь, который лизал небосвод.
Встречали её весело. Вика выдала шубу «под песца» (искусственного, колючего), валенки на тракторной подошве и мешок с реквизитом: мешок с подарками, посох со светодиодами и флягу.
— Это на всякий случай, — кивнула Вика на флягу. — Чистый спирт. Для храбрости. Дед Мороз у нас сегодня — Андрей, это начальник смены. Он мужик нормальный, но когда выпьет, начинает цитировать Ницше.
— Серьезно?
— Ага. «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». С его-то циррозом, — заржала Вика и убежала настраивать свет.
Корпоратив гудел в столовой, превращенной в банкетный зал. За длинными столами, лоснящимися от жира и останков селедки под шубой, сидели мужчины. Они были тяжелыми, как железобетонные блоки. Квадратные челюсти, сросшиеся брови, запах бензина в порах. Нефтяники. Те, кто добывает «черное золото» из чрева вечной мерзлоты.
Под крики «Ура-ура!» и звон стаканов Алена вплыла в зал. Она была хороша. Глаза сделала с голубым льдом, губы — как морозная клюква. Кокошник сидел идеально.
— Здравствуйте, дорогие… э-э… буровики! — бодро начала она, но голос утонул в реве.
Андрей — Дед Мороз — оказался мужчиной лет сорока с хитрым прищуром и своими зубами (что было редкостью). Он пафосно взмахнул посохом:
— Мороз невелик, да стоять не велит! А ну, кто стихи расскажет? Кто трудовую вахту закрыл без аварий?
— Я расскажу! — вскочил бородач по кличке Хмурый, лысый и с татуировкой «Не забуду мать родную» на пальцах. — Если Снегурка на коленку посадит!
Зал заулюлюкал. Алена тренированно улыбнулась. Она уже бывала в таких ситуациях. Главное — перевести в шутку.
— Ой, дедушка, а у нас кто нехороший? — пропела она. — А ну-ка, спляшите, тогда и посажу!
Аккордеонист, нанятый непонятно где в тундре, рявкнул «Валенки». Началось то, что обычно называют «отрывом». Через час посох сломался о голову электрика, пытавшегося залезть под шубу Снегурочки. Еще через час Алена, забыв наказ Вики, поменяла свой чай на водку. «Согреться же надо, в самом деле», — решила она.
Где-то в половине третьего ночи, когда Дед Мороз Андрей уже втретий раз читал «Так говорил Заратустра» пустому кулеру, Алена почувствовала, что земля уходит из-под ног. Нет, не от алкоголя. Она редко пьянела. Пол качнулся так, будто буровая стояла не на вечной мерзлоте, а на спине гигантского зверя, который решил почесать бок.
— Вибрация? — спросила она у Хмурого, который уже клевал носом в тарелку с оливье.
— Угу, — промычал он. — Вечное мерзлота дышит. Спи, девка. Завтра же вахта. — и тут же захрапел.
Алена вышла проветриться. На вахтовом поселке было тихо. Северное сияние распустилось над головой настоящим, не понарошечным цветком. Оно было не зеленым, как на фотошопе, а белым, фиолетовым, пульсирующим. И в этом пульсе Алене вдруг послышалось имя. Нет, не ее. Старое имя. То, которое было у нее в прошлой жизни.
«Чавьы», — шепнул ветер. «Чавьы» — снежная дева.
Она оступилась и упала в сугроб.
Очнулась она не в своей койке. В нос ударил запах старой кожи, копченой рыбы и моха. Горела керосиновая лампа. Алена лежала на нарах в чужом балке — длинном вагончике на полозьях. Рядом сидели двое. Андрей, местный Дед Мороз, и незнакомый смуглый мужчина, похожий на ненца, в заляпанной мазутом малице.
— Очухалась, касатка, — сказал Андрей и протянул кружку горячего чая. Жест у него был странный: будто он хотел отдать золото, но в последнюю секунду передумал.
— Что случилось? — Алена села, голова не болела. Вообще ничего не болело. Только под кожей бегали какие-то горячие мурашки, словно туда насыпали ртути.
Николай — а это был смотритель кочевой базы «Северный ветер» — хмыкнул.
— Не помнишь? В снег упала. Тебя вон Андрюха за шкирку вытащил. Думали, всё, конец Снегурочке. А ты живая. И теплая, — и он странно, по-собачьи, принюхался. — Пахнешь не так. Пахнешь льдом, который видел мамонтов.
— Оставь ее, Коля, — Андрей замялся. — Короче, Алена, есть разговор.
И тут Алена вспомнила, что она слышала в сиянии. «Чавьы». Слово, которое она ненавидела в детстве. В их уральской деревне бабушка — наполовину коми-зырянка — рассказывала сказку. Не ту, где Снегурочка растаяла. А другую. Ту, где Снегурочка — не внучка Деда Мороза. Она — пустота. Ледяная ведьма, которая приходит к мужчинам, замерзшим в тундре. Она дарит им тепло, а взамен забирает последнюю человеческую слезу. После встречи с ней человек перестает плакать. И перестает чувствовать холод. Он становится вечным работником, вечным нефтяником, который никогда не уедет на «большую землю».
— Вы меня наняли, — медленно сказала Алена, чувствуя, как в груди распускается ледяной цветок. — Вы знали? Это была не вакансия? Это была… охота?
Смуглый — Таймыр, как он представился — развел руками.
— Девка, ты чо? Какая охота? Мы год искали бабу, которая сама в сугроб упадет и не заорёт. Ты упала. Ты не заорала. Ты льду улыбнулась. Значит, ты наша. Будешь зимней гостьей на вахте. Мужикам — праздник, нам — прибыль.
— Я не собираюсь быть вашей… — Алена вскочила, но Андрей схватил её за руку. Его ладонь была горячей, как печка. Слишком горячей для человека, который только что был на морозе.
— Ты уже стала, — прошептал он. — Ты не заметила? Твое сердце сейчас бьется раз в минуту. Иди, встань к окну.
Она подошла к заиндевевшему стеклу. Хотела выдохнуть на него, чтобы растопить лед, но… не вышло. Изо рта не шёл пар. Её дыхание было холоднее воздуха за бортом. Она увидела свое отражение: глаза стали прозрачно-голубыми, как трещины во льду Байкала, а на щеках вместо румянца — иней. Абсолютно реальный, кристаллический иней.
— Нет, — выдохнула она, и стекло тут же покрылось коркой льда от её «тепла».
— Есть два пути, — спокойно сказал Таймыр, доставая из печки вяленую оленину. — Первый: ты сейчас идешь обратно в Москву. Но как только солнце взойдет, ты превратишься в соляной столб. Не в лужу, как в мультиках. В столб. Потому что ты теперь — зима. Ты не можешь жить без мороза.
— А второй?
— Второй, — Андрей потер лоб, — ты остаешься. Сыграешь Снегурку еще на трех корпоративах. На Новой вахте, на Большой земле и на Той, куда уходят буровики, которые не вернулись. А потом… потом ты станешь настоящей Хозяйкой. И получишь оленя.
— Оленя? — опешила Алена.
— Белого, с рогами из чистого сияния, — мечтательно вздохнул Таймыр. — Он везет тебя туда, где вечная мерзлота заканчивается и начинается черная, живая земля. Где тундра рожает цветы. Ты будешь не рабыней, а богиней. Но сначала отработай контракт.
Алена посмотрела на свои руки. Ладони, которые утром рисовали стрелки на глазах, теперь усеивала тончайшая ледяная вязь. Как кружево. Она могла бы заплакать, но слезы замерзли еще в слезных каналах, превратившись в алмазную пыль.
На следующий день она вышла к мужикам переработанная. Красивая. Жуткая. Она уже не играла. Она была.
— Здравствуйте, дорогие нефтяники! — сказала она голосом, в котором звенели сосульки.
Хмурый, тот самый бородач, который просил посадить на коленку, поперхнулся коньяком. Он посмотрел на неё — и вдруг его глаза увлажнились. Он вспомнил мать, которая умерла в Саратове, пока он был на вахте. Он вспомнил дочь, чьё имя уже забыл. Алена взяла его за руку. Не холодную, нет — неестественно теплую, обманчивую.
— Не плачь, — сказала она. — Зачем плакать? Тебе здесь хорошо. Мороз бодрит, работа любит. Выпей, согрейся.
И Хмурый не заплакал. Он перестал плакать навсегда. Зато на следующий день пробурил скважину глубиной в три плана — рекорд для вечной мерзлоты.
Через три дня Алена уже не мучилась. Она полюбила эту силу. Ни душноты, ни головных болей, ни стыда за бывшего мужа, ушедшего к молодой актриске. Одна пустота и власть. Дед Мороз Андрей смотрел на неё влюбленными, подмороженными глазами. Он знал, что любовь к Снегурочке — это смерть рассудка, но ничего не мог поделать. Когда она проходила мимо, дизельное топливо в бочках загустевало, а люминесцентные лампы начинали петь.
В последний вечер, когда буровая погрузилась в глубокий полярный сон, она вышла к сопкам. Таймыр привел обещанного. Олень был огромен, как само время. Шерсть его переливалась белым, глаза горели фиолетовым светом северного сияния.
— Садись, Чавьы, — сказал Таймыр. — Или оставайся. Выбирай.
Алена обернулась на балки. Там, сквозь мутные окна, она увидела праздник. Мужики пили, обнимали друг друга, смеялись. Они были счастливы. Счастливы как дети, которые только что получили вечный лед вместо сердца.
— А что с ними будет? — спросила она.
— А ничего, — пожал плечами Таймыр. — Будут греть друг друга. Пока не придет Следующая Снегурка.
Алена погладила оленя по морде. Она вспомнила московскую квартиру с вечно сломанным краном, режиссера, который говорил, что у неё нет таланта, и кредит за «пластические операции», которые она себе не делала. Там, в городе, она была просто стареющей девушкой. Здесь, в тундре, она была стихией.
— Я выбираю путь, — сказала она и вскочила на оленя. — Только не к цветам. Гони к черной земле. Я сама решу, морозить мне её или оттаивать.
Олень взмыл в небо, разрывая сияние в клочья. Внизу, на буровой, заиграл аккордеон. Андрей поднял стакан, посмотрел в черное небо, где растаял силуэт женщины, и выпил. Не за упокой, не за здравие.
За ту, которая родилась за полярным кругом, чтобы больше никогда не таять.
А на месте, где стояла Алена, осталась только вмятина в снегу да маленькая ледяная звезда-кокошник. Хмурый нашел её утром, сунул в рукавицу и хранил до конца своих дней, потому что это единственное в мире, что, даже растаяв, оставалось холодным.
Так и живут теперь нефтяники Заполярья: молятся на дизель-генератор, почитают начальника смены, а по ночам ставят во дворах балков миски с парным молоком. Забыли, для кого, но привычка осталась.
И если однажды в сиянии вы увидите женский силуэт на олене — не зовите её. И, ради всего святого, не предлагайте ей работу. Особенно если ваша профессия связана с добычей полезных ископаемых.
