Жила-была девочка. Обычная? А вот и нет.
Потому что обычные девочки не просыпаются по утрам с мыслью: «Интересно, какая подмётка сегодня отвалится? Левая или правая?»
А у Глафиры — просыпались. И не просто просыпались, а ещё и хихикали над этим, потому что Глафира была девочкой с характером. С характером и с дырявыми башмаками.
В понедельник отлетела левая подошва. Во вторник — правая. В среду мама пришила обе, но в четверг они отвалились уже вместе, дружно, как старые подруги, уезжающие в санаторий.
— Глафира Пяткодыр! — кричала мама. — Ты что, танцуешь чечётку на гвоздях?
— Я просто иду, — честно отвечала Глафира.
И это была чистая правда. Она просто шла. Но шла она так, что асфальт под её ногами начинал подпевать, лужи — аплодировать, а дворовые собаки — провожать её взглядом, полным уважения. Потому что Глафира была чемпионом по топоту. Неосознанным, но громким.
Каждую субботу они с мамой шли в мастерскую к дяде Толе-Сапожнику. Дядя Толя вздыхал, качал головой, крутил в пальцах очередную оторванную подмётку и говорил:
— Я за сорок лет такого не видел. У тебя в ногах, девочка, не шаг, а землетрясение.
Он клеил, прибивал, пришивал особым сапожным швом. Но проходило три дня — и подмётки снова отваливались. Словно у них была своя жизнь, своя воля и свой секретный план побега.
И вот однажды, в воскресенье, случилось необъяснимое.
Глафира шла из булочной. В руке у неё была тёплая булка с маком, на ногах — свежеподклеенные ботинки. Солнце светило так, что хотелось подпрыгнуть. И она подпрыгнула. Один раз. Просто от радости.
А потом наступила на правую ногу.
И — провалилась.
Прямо сквозь подошву.
То есть не сквозь подошву ботинка, а сквозь подошву… мира. Будто земля под ней была не землёй, а старым, протёртым кожзаменителем, который наконец не выдержал.
Она летела вниз ровно столько, сколько длится слово «а-а-а-а-а!», если произнести его очень быстро. А потом приземлилась на что-то твёрдое, упругое и ужасно знакомое по запаху.
Резина. Каучук. Сапожный клей. И чуть-чуть — надежда.
Глафира открыла глаза.
Вокруг неё простирался подземный мир. Но не из мультиков про троллей и не из страшилок про кротов. Это был… завод.
Огромный, гулкий, освещённый тысячами маленьких лампочек, которые свисали на проводах, как светлячки на диете. По конвейерам ехали чьи-то ботинки — детские, взрослые, резиновые, валенки, кеды и даже одни туфельки на шпильке, очень несчастные. Везде что-то стучало, щёлкало, прибивалось. И над всем этим грохотом раздавался тоненький, скрипучий голос:
— Опять не держится! Опять оторвалось! Сто седьмая партия брака! Где винтик топотания?! Кто последним его крутил?!
Глафира пригляделась.
По цеху бегали жуки. Обычные такие жуки, чёрные, с блестящими спинками, но в крошечных кожаных фартучках. У каждого в лапках был молоток, гвоздь или шило. Они суетились, падали, вставали и снова бежали — и все одновременно кричали что-то про подошвы, про стабилизаторы каблука и про ужасную, катастрофическую, всемирную проблему номер один.
Одна подмётка. Только что прибитая. Отвалилась прямо на ходу.
— Кто это сделал?! — закричал самый большой жук, стоя на ящике из-под гвоздей.
— Кто-то очень громко топает наверху! — пискнул маленький жук в очках.
— Нет! — зарыдал жук в фартучке с надписью «Мастер Хрум». Он вытер усы лапкой и указал куда-то в темноту цеха. — У нас… сломался винтик топотания.
Тут все жуки замолчали. Даже конвейер затих. Даже лампочки перестали моргать. И в этой тишине Глафира сделала шаг вперёдь. Каблук громко цокнул по бетонному полу.
Жуки обернулись.
— Девочка! — ахнул мастер Хрум. — Ты провалилась через подмётку?!
— Ну да, — сказала Глафира. — А что, так не надо было?
— Тысячу лет ни один человек не проваливался! — воскликнул жук-смотритель. — Только те, у кого… у кого…
— У кого ноги живут своей жизнью, — закончил мастер Хрум печально. — Садись, девочка. Рассказывай. И ешь свою булку, а то остынет.
Глафира села на бобину с нитками. Булка была ещё тёплой. Жуки обступили её полукругом, и самый маленький, похожий на кнопку, протянул ей кружку чая из берёзовой коры.
— Меня зовут Глафира Пяткодыр, — представилась она.
Жуки переглянулись.
— Пяткодыр? — переспросил мастер Хрум. — Это фамилия или диагноз?
— Фамилия, — вздохнула Глафира. — И характер. У меня подошвы рвутся каждую неделю. Дядя Толя-Сапожник уже руки опустил. Вернее, не руки, а клей. Клей у него опустился. И настроение.
Жуки зашушукались.
— Это она, — прошептал один. — Это та самая девочка, чей топот мы слышим по субботам.
— А по четвергам?
— И по четвергам тоже.
— И по вторникам.
Мастер Хрум поднял лапку. Шушуканье стихло.
— Девочка Глафира, — сказал он торжественно. — Ты попала на Завод Оторванных Подмёток. Мы работаем здесь уже триста лет. Наша задача — следить, чтобы подошвы на обуви держались. Но не просто держались, а чтобы дети могли топать, прыгать, бегать и вообще радостно стучать ногами. Понимаешь, секрет подошвы не в клее. И не в гвоздях.
— А в чём? — удивилась Глафира.
— В винтике топотания, — сказал Хрум. — Это наша главная деталь. Он находится в самом центре завода, под колпаком из берёзовой коры. Он превращает детский топот от радости в прочность подмёток. Чем громче и счастливее ребёнок топает, тем крепче его ботинки.
— Но… — Глафира нахмурилась, — я же всегда топаю. И громко. И даже очень громко. Почему же мои подошвы рвутся?
Хрум опустил глаза.
— Потому что винтик… сломался. Уже месяц как. Мы пытались его починить — и молотком, и зубами, и даже специальным жучиным заклинанием: «Крутись-вертись, подмётка держись!» — не помогает. Винтик топотания требует настоящего, живого, громкого детского топота. Но наверху сейчас дети… как бы это сказать…
— Не топают? — подсказала Глафира.
— Топают, но не так, — вздохнул жук. — Топают, когда сердятся. Топают, когда не купили игрушку. Топают, когда мультик выключили. А от такого топота винтик только расстраивается. Ему нужен топот радости. Настоящий, от души, когда ноги сами пляшут, а на лице — улыбка до ушей.
Глафира задумалась.
— А можно на него просто подуть? Как на старую игрушку?
— Дули, — грустно сказал маленький жук в очках. — Я дул. Три дня. Теперь у меня лёгкие, как у слона, а винтик даже не чихнул.
Глафира встала с бобины. Она обошла вокруг завода, заглянула в каждый уголок. Там было много интересного: цех по наклеиванию заплаток, лаборатория скрипучего клея, склад старых шнурков (которые когда-то были червячками, но переучились), и даже комната отдыха для жуков, где вместо гамаков висели старые язычки от кроссовок.
В самом конце цеха, под стеклянным колпаком, лежал он — винтик топотания. Маленький, латунный, с шестигранной шляпкой. И не крутился.
— А если я потопаю? — предложила Глафира.
— Пробовали, — вздохнул Хрум. — И тётя Клава из третьего подъезда топать приходила, и Вовка с первого этажа чечётку бил, и даже одна бабушка сплясала «яблочко». Винтик дёрнулся разок — и всё. Ему нужен не любой топот. Ему нужен твой.
— Мой?
— Ты — Пяткодыр, — сказал мастер серьёзно. — Это не просто фамилия. Это значит, что твои ноги чувствуют землю сильнее всех. Если уж ты не сможешь его завести — никто не сможет.
Глафира подошла к колпаку. Скинула ботинки. Осталась в полосатых носках — один в синюю полоску, другой в зелёную.
— Что я должна сделать? — спросила она.
— Просто обрадоваться, — сказал Хрум. — По-настоящему. От всего сердца. Так, чтобы ноги сами пошли в пляс.
Глафира закрыла глаза и попыталась обрадоваться. Но радость — она как кот: сама приходит или не приходит. Её не вызовешь по расписанию.
Она подумала о булке с маком — тёплой, рассыпчатой. Немного обрадовалась.
Она подумала о том, что сегодня воскресенье и завтра в школу не надо — обрадовалась чуть сильнее.
Она подумала о том, что под землёй живут жуки в фартучках и пьют чай из берёзовой коры — и тут её прорвало.
— Это же замечательно! — закричала Глафира. — Вы работаете ночами, когда все спят! Вы чините чужие башмаки! Вы пьёте чай маленькими ложечками из скорлупы грецких орехов! У вас есть комната отдыха с язычками от кед! Да это же… это же самая удивительная вещь на свете!
И она начала топать.
Сначала тихо — притопывала пяткой, прислушиваясь к себе. Потом громче. Потом пустилась в пляс — не чечётку, не вальс, а что-то своё, Пяткодырское: скачок, два притопа, три подскока, поворот на левой пятке и хлопок в ладоши.
Ботинки её, оставленные у колпака, вдруг подскочили. Подмётки на них засветились слабым золотистым светом.
— Ожили! — закричали жуки. — Подмётки ожили!
Но винтик топотания даже не шелохнулся.
Глафира остановилась. Топала она что есть силы. А винтику — хоть бы что.
— Не получается, — выдохнула она.
И тут из-за конвейера выкатилась маленькая заклёпка. Кругленькая, блестящая, с двумя медными ушками. Она не шла — она прыгала. Дзынь-дзынь-дзынь — и остановилась прямо перед Глафирой.
— Привет, — сказала заклёпка тоненьким голоском. — Я Дзынь-Кнопочка. Я тут самая старая деталь. Мне двести лет. И я знаю, в чём дело.
Все жуки замерли.
— В чём? — спросил Хрум.
— Винтик топотания сломался не потому, что нет топота, — сказала Дзынь-Кнопочка. — А потому, что он забыл, зачем люди топают. Он думает, что топот — это просто шум. А на самом деле это смех ногами.
— Смех ногами? — переспросила Глафира.
— Ну да, — кивнула заклёпка. — Когда человеку весело, он сначала смеётся ртом. А если веселья слишком много, оно спускается вниз — в пятки, в коленки, в подошвы — и выходит топотом. Ты, Глафира, очень громко топала, но ты при этом… не смеялась.
Глафира открыла рот. Потом закрыла. Потом открыла снова.
— То есть мне нужно… смеяться ногами?
— Нет, — улыбнулась Дзынь-Кнопочка. — Тебе нужно топать смехом. Сделать так, чтобы подмётки пришивались не ниткой и не клеем, а… смехом.
— Но как? — спросил мастер Хрум, и все жуки вытянули шеи.
— А вот так, — сказала заклёпка и подмигнула Глафире. — Девочка, ты когда-нибудь пришивала пуговицы?
— Мама учила, — кивнула Глафира. — Нитку вдеваешь в иголку, узелок, стежок…
— Нет, — перебила Дзынь-Кнопочка. — Не так. Пуговицы нельзя пришивать ниткой. Нитка рвётся. Пуговицы нужно пришивать… историей.
— Историей? — Жуки загалдели.
— Да. Самой смешной историей, которая с тобой случилась. Каждый стежок — одно слово. Чем смешнее слово, тем крепче стежок. А если расхохочешься прямо во время пришивания — пуговица продержится сто лет.
Глафира задумалась. Потом села на пол, взяла свой ботинок с отвалившейся подмёткой, нашла в кармане пальто иголку (иголки в карманах у Глафиры водились всегда, потому что она часто рвала всё, что можно порвать) и нитку.
— Какую историю? — спросила она.
— Самую смешную, — сказала Дзынь-Кнопочка. — Какую ты помнишь.
И Глафира начала.
— Однажды, — сказала она и воткнула иголку в подмётку, — я пошла в школу — стежок, — а на мне были носки — стежок, — носки разные — стежок. Один — в горошек, другой — в полосочку — стежок.
Она затянула нитку. Подмётка дёрнулась.
— И учительница сказала — стежок, — Глафира засмеялась, вспоминая, — «Глафира, у тебя что, ноги по отдельности живут?» — стежок. А я говорю — стежок, — «Живут, — стежок, — и не жалуются!» — стежок.
Тут Глафира хихикнула. Нитка сама собой завязалась в узелок. Подмётка прилипла к ботинку, как родная.
— Держится! — закричал маленький жук в очках.
— Это ещё что, — сказала Глафира, разгорячившись. — А однажды я варила суп! — Новый стежок. — Положила в кастрюлю — стежок, — макароны — стежок, — варенье — стежок, — и бабушкины тапки! — Стежок.
Жуки ахнули. А Глафира уже хохотала в голос, и нитка сама собой прыгала в её пальцах, вышивая на подмётке что-то похожее на улыбку.
— Суп получился такой, — стежок, — что папа сказал: «Это не суп, а эксперимент профессора Пяткодыр» — стежок. А я сказала: «Зато тёплый!» — стежок.
И в этот момент винтик топотания под колпаком дёрнулся. Один раз. Потом ещё. А потом начал крутиться так быстро, что засветился, зажужжал и выбил из колпака фонтан искр.
— Заработал! — заорал мастер Хрум. — Винтик заработал! Глафира, ещё! Ещё смейся! Ещё пришивай!
А Глафира уже не могла остановиться. Она хохотала, вспоминая, как однажды надела пальто задом наперёд и ходила так целый день, пока продавщица в булочной не сказала: «Девочка, у тебя пуговицы на спине. Это новая мода?» Как она пыталась поймать соседского кота, а кот поймал её. Как она написала диктант и вместо «каравай» написала «коровай», а учительница сказала: «Ну, коровай от каравая недалеко упал».
Каждый стежок был смехом. Каждый узелок — хохотом. Подмётка пришивалась сама собой, нитка не путалась, иголка не кололась.
Винтик топотания крутился теперь так, что весь завод задрожал. По конвейеру понеслись ботинки — и на каждом подошва светилась золотым светом.
— Анти-дырка! — закричал вдруг самый маленький жук. — Она сделала анти-дырку!
Глафира пришила последнюю пуговицу — самую большую, блестящую, похожую на монетку. И когда она её пришивала, она рассказала, как однажды перепутала зубную пасту и сметану и чистила зубы две минуты, прежде чем поняла, что во рту — салат.
Тут уж засмеялись даже конвейеры. Лампочки замигали в такт. А винтик топотания вылетел из-под колпака, сделал три кувырка в воздухе и приземлился прямо на свою шестигранную шляпку — и больше никогда не ломался.
Глафира надела свой ботинок. Подмётка держалась как влитая. И не просто держалась — она мягко пружинила при каждом шаге, словно была сделана из облака и резины одновременно.
— Теперь твои ботинки вечные, — сказала Дзынь-Кнопочка, прыгая на своей медной пружинке. — Никогда не порвутся. Потому что ты пришила их смехом.
— А как же другие дети? — спросила Глафира. — У них ведь тоже ботинки рвутся?
Мастер Хрум улыбнулся и надел свой фартук задом наперёд — от радости.
— Теперь винтик топотания работает исправно, — сказал он. — Каждый раз, когда ребёнок топает от настоящей радости, его подошвы становятся крепче на один смех. Ты спасла не свой ботинок, Глафира. Ты спасла все подмётки на свете.
— И носки? — спросила Глафира, подозрительно посмотрев на свои полосатые.
— Носки — в следующем сезоне, — строго сказал Хрум. — С ними другая история.
Жуки проводили Глафиру до выхода — через старую подошву, которая оказалась дверью. На прощание Дзынь-Кнопочка прыгнула к ней в карман.
— Возьми меня на память, — сказала она. — Если вдруг загрустишь — нажми. Я засмеюсь медным смехом.
Глафира шагнула вверх — и оказалась на той же самой улице, у той же самой булочной. Булка с маком в руке была ещё тёплой. Ботинки на ногах — крепкими. А в кармане лежала маленькая медная заклёпка и тихо позвякивала: дзынь-дзынь-дзынь.
С тех пор Глафира ходит в одних и тех же ботинках уже три года. Они не рвутся. Они не протираются. Даже шнурки у них вечные — потому что однажды Глафира завязала их, рассказывая анекдот про ёжика в тумане.
А дядя Толя-Сапожник до сих пор чешет затылок и говорит: «Я за сорок лет такого не видел. Девочка, у тебя в ногах не шаг, а чудо».
И Глафира улыбается, нажимает на медную заклёпку в кармане — и по всей улице разносится тоненькое, весёлое: дзынь-дзынь-ха-ха-ха!
Потому что самая крепкая подмётка — та, которую пришил смех. А самый лучший топот — тот, который родился из радости.
Н.Чумак
