Рассказы, посвящённые к Дню Победы.
Девятое мая
Рассказ ветерана
Николай Иванович проснулся от того, что за окном стреляли. Сердце ёкнуло, рука привычно потянулась под подушку — туда, где когда-то лежал пистолет. Но пальцы нащупали только смятый носовой платок. Вздохнул. Сел на кровати.
Стреляли не из автоматов. Это хлопали петарды, взлетали в небо ракеты, где-то вдалеке гремел оркестр. Девятое мая. Годовщина Победы. Семьдесят седьмой раз он встречал этот день, а сердце до сих пор обманывалось.
— Деда, ты встал? — внучка Маша просунула голову в дверь. — Мы опаздываем, шествие скоро!
— Иду, иду, — Николай Иванович натянул пиджак, на котором медалей было больше, чем пуговиц. Грудь тянула тяжесть, но это была приятная тяжесть. Два ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны, медали «За отвагу», «За взятие Берлина», «За Победу над Германией». Каждая награда — как маленькая жизнь. Или смерть чья-то.
На улице их уже ждали. Дочь с зятем, внучка, правнук — светловолосый мальчишка лет десяти, который крутил в руках флажок и с интересом разглядывал дедовы награды.
— Деда, а ты в самом деле Гитлера видел? — спросил он, когда они двинулись к центру.
— Видел, — усмехнулся Николай Иванович. — Только мёртвого.
— А страшно было?
Старик помолчал. Потемневшими глазами посмотрел на бесконечную ленту людей, которые шли с портретами своих героев, с георгиевскими лентами, с цветами. Весь город вышел. И ему вдруг показалось, что он снова молод, что снова сорок пятый, что снова — апрель, Берлин, рейхстаг.
— Страшно, Ванюша, — сказал он наконец. — Страшно всю войну. Только если бы не боялись, может, и не победили бы.
Берлин, 30 апреля 1945 года
Ефрейтор Николай Кравцов, двадцати трёх лет от роду, курил под обгоревшей стеной, прячась от ветра. На улицах Берлина ещё гремели выстрелы, но это уже была не битва, а добивание. Эсэсовцы засели в подвалах, дети-фанатики стреляли из окон, но всем было ясно — конец близок.
— Коля! — к нему подбежал запыхавшийся связист Петька. — Командир зовёт! Наши на рейхстаг пошли, надо флаг ставить.
Николай выбросил цигарку, поправил автомат. Их роту отрядили в группу прикрытия — знаменная группа пошла на штурм, а они должны были отсекать огневые точки, чтобы дать ребятам добраться до купола.
Помнит он тот бой поминутно. Как бежали через Королевскую площадь, уворачиваясь от пуль. Как кричал кто-то рядом, упав с простреленной ногой, а они не могли остановиться — нельзя, потому что каждый, кто остановится, тоже сдохнет. Как пробивались через колоннаду, отстреливаясь от засевших в углах немцев.
Помнит, как ворвались в зал рейхстага — огромный, с разбитыми окнами, с копотью на стенах. Здесь уже дрались, стреляли из-за колонн, падали, вставали, снова стреляли.
— Наверх! Коля, за мной! — это Петька, его друг, с которым они прошли от Вислы до Берлина, проскочил в проход на лестницу. Николай — за ним.
Лестница была завалена обломками, на каждой площадке приходилось отстреливаться. На третьем этаже Петька вдруг охнул и осел. Николай подхватил его, утащил за выступ.
— Ты чего? Куда ранило?
— В грудь… — Петька показал на дыру в гимнастерке, из которой быстро расползалось красное пятно. — Коля, бросай меня… иди…
— Заткнись! — рявкнул Николай, разрывая индивидуальный пакет. — Не положено бросать.
Но он понимал — рана смертельная. В грудь, на вылет. Петька уже бледнел, глаза стекленели.
— Передай маме… я… — не договорил.
Николай сидел с ним минуту, другую. Может, час. Потом закрыл товарищу глаза, снял с его пояса запасную гранату и полез дальше. Один.
На крышу он выбрался уже под вечер. Несколько солдат из других рот уже водрузили красное знамя — не то самое, которое потом будет в учебниках, а одно из многих. Кто-то крикнул: «Победа!», кто-то плакал, стоя на коленях. А Николай просто сел на край, свесил ноги и закурил. Руки тряслись. Не от холода.
Он смотрел на дымящийся Берлин, на реку Шпрее, на далёкие вспышки взрывов. И думал о Петьке. О том, как они в сорок третьем, под Курском, менялись последним сухарем. О том, как Петька рассказывал про свою невесту — ждала, мол, письма каждую неделю. Невеста так и не узнает.
— Берлин взят! — кричали вокруг. — Победа! Конец войне!
Конец. Николай посмотрел на свои руки. Почему же они всё ещё дрожат?
День Победы. 9 мая 1945 года
В Берлине, в разрушенном доме на окраине, их рота спала вповалку. Усталость была такая, что люди засыпали прямо на полу, не разуваясь. Николай спал рядом с Петькиным автоматом — забрал себе на память.
Разбудил его грохот. Но это была не стрельба. Кто-то палил в небо из всех стволов, кто-то колотил в пустые гильзы, кто-то просто орал благим матом.
— Война кончилась! — заорал дневальный, врываясь в комнату. — Сдались! Немцы сдались полностью!
Рота подскочила как по тревоге. Солдаты обнимались, плакали, смеялись. Кто-то плясал гопака, кто-то крестился. Один старшина, старый, битый, сел в углу и заплакал — тихо, по-мужски, закрыв лицо руками.
Николай не помнил, как оказался на улице. Вокруг стреляли, взлетали ракеты, где-то играла трофейная гармошка. Немецкие женщины, осторожно выглядывая из подвалов, смотрели на всё это с ужасом и непониманием.
Кто-то сунул ему в руки флягу спирта. Николай сделал глоток, потом другой. Казалось, что он должен чувствовать радость. А он чувствовал только пустоту. Потому что радость была общей, а горе — личным.
— Эй, солдат! — к нему подбежала какая-то пожилая немка, что-то быстро залопотала. Она показывала в подвал, где сидела маленькая девочка лет пяти, вся в слезах. Потерялась, что ли. Или родители погибли при обстреле.
Николай посмотрел на девочку. Светлые волосы, испуганные глаза. Похожа на его младшую сестренку, которая умерла от голода в сорок втором в эвакуации. Он вытащил из кармана кусок хлеба — сберег с вечера — протянул девочке.
— На, — сказал по-русски. Потом попробовал по-немецки: — Nimm.
Девочка взяла, всё ещё дрожа. Николай присел перед ней на корточки, не зная, что делать дальше. Потом подхватил её на руки, понес к комендатуре — там разберутся.
А вокруг всё стреляло, гремело, ликовало. Девятое мая. День, когда закончилась самая страшная война в истории.
Наши дни
— Деда, ты чего плачешь? — правнук Ваня дернул Николая Ивановича за рукав.
Старик очнулся. Они стояли у Вечного огня, на центральной площади, и вокруг были тысячи людей. Шествие «Бессмертного полка» уже закончилось, но народ не расходился.
— Ничего, Ванюша, — Николай Иванович смахнул слезу. — Это я так, от ветра.
— Какой ветер? Тепло же, — не поверил мальчишка.
— Внутренний, — усмехнулся дед. — Такое бывает.
Он посмотрел в небо. Весеннее, голубое, с белыми облаками. Совсем как в том далёком мае, только мирное. И вздохнул.
Его уже не было бы на этом свете, если бы не чудо. Три ранения, контузия, тиф в сорок третьем — выкарабкался. Вернулся на Урал, работал на заводе, вырастил детей, дождался внуков. А сердце всё помнило. Каждое девятое мая просыпалось где-то глубоко и напоминало: ты живой. А Петька — нет. И старшина — нет. И та девочка, которую вытащил из берлинского подвала, давно уже сама бабушка, если дожила.
— Минута молчания! — объявили по громкоговорителю.
Николай Иванович снял фуражку. Встал ровно, как когда-то на плацу. Внучка подошла ближе, положила руку ему на плечо. А правнук, подражая взрослым, тоже замер и опустил голову.
Минута тишины — это страшно много. За неё можно вспомнить всех. А можно успеть никого не забыть.
Когда объявили «вольно», оркестр грянул марш. Люди задвигались, заулыбались. Мальчишки побежали запускать голубей. Девушки с георгиевскими лентами улыбались ветеранам.
Николай Иванович выпрямился, поправил пиджак с медалями и улыбнулся правнуку:
— Ну что, Ваня, пошли мороженое есть. Я заслужил.
— А расскажешь ещё про войну? — попросил мальчик.
— Расскажу, — пообещал старик. — Только запоминай. Чтобы тебе потом своим детям рассказать.
И они пошли по аллее, залитой весенним солнцем. Мимо молодых солдат в парадной форме. Мимо девушек с цветами. Мимо тех, кто помнил, и тех, кому только предстояло узнать.
А в небе, над городом, разливалась тишина. Та самая, ради которой всё это было. Великая тишина Победы.
