Читать сказку для взрослых «Эй, БЕ-ДО-ЛА-ГА!»
Вступление
— Эй, го-ре-мы-ч-а!
Я вздрогнул, словно меня окатили ледяной водой. Обернулся. Переулок пуст — только наглая девица на раздолбанном мотоцикле и я. Больше ни души.
— Ты?!
Мой голос прозвучал как у провинившегося школьника. Она спрыгнула с седла, уперла руки в бока и сверлила меня взглядом, от которого плавилась краска на моей «Ламбе».
— Ну да, ты, драгоценный. Соображаешь по-русски или пальцем показать?
Я проглотил комок. Наглости ей было не занимать.
— Д-да…
Это «да» вырвалось сиплым шепотом — так разговаривают менты с похмелья в провинциальных сериалах.
— А не подскажешь, дорогой, чьё это «корыто с болтами» здесь припарковано?
Чего? Моя Lamborghini Huracán — корыто? Я открыл рот и забыл его закрыть. В голове зашумело, как в пустой раковине. Эта пигалица умудрилась вогнать меня в ступор быстрее, чем любой кредитный менеджер.
Она не унималась:
— Точно! Машина главного понтовода. Права, поди, в киндер-сюрпризе нашёл? Гоняют, как угорелые, потом паркуются, будки глухари. Стыдоба!
И тут меня осенило. Вспомнил: час назад на мотике обогнал девчонку с длинной косой — чуть зеркалом не задел. Присмотрелся — точно, она. Те же волосы, тот же взгляд. И внутри всё вскипело.
— Да пошла ты! — рявкнул я, выпрямившись во весь рост. — Не знаю я никакого корыта!
Часть первая, в которой ведро оказывается не ведром, а судьбой
Она засмеялась.
Знаете, бывает смех, от которого хочется провалиться сквозь землю. Бывает — от которого хочется застрелиться, чтобы не слышать этого больше никогда. Но её смех был третьим видом — от него хотелось вдруг стать лучше, умнее, богаче, выше ростом и непременно с шевелюрой, как у Тарзана, чтобы соответствовать моменту.
— Слабоумие и отвага, — сказала она, спрыгивая с мотика так грациозно, будто всю жизнь репетировала это движение перед толпой голодных режиссёров. — Ты хоть знаешь, что только что обогнал саму госпожу Удачу?
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Эффективность этого занятия напоминала попытку набрать воду решетом.
— Госпожу кого? — наконец выдавил я.
Она подошла к моей Lamborghini Huracán — триста двадцать тысяч евро удовольствия на колёсах, карбон и алькантара, мечта любого мальчика, выросшего на плакатах из журнала «За рулём» — и небрежно провела пальцем по капоту. На пальце оказалась пыль. Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что на её глазах убил котёнка.
— Ты пыль с неё даже не протираешь? — спросила она тоном учительницы, обнаружившей у ученика пачку сигарет.
— Это… это уличная пыль, — начал оправдываться я. — Я просто от мойки еду, а тут…
— Мойки? — она изогнула бровь. В этом изгибе было столько скепсиса, что хватило бы на десять партийных собраний. — Знаешь, в чём разница между тобой и твоей машиной?
Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неверным.
— Твоя машина создана для того, чтобы летать. А ты создан для того, чтобы пыль на неё сажать.
Она повернулась к своему мотику — старому, ободранному «Сузуки», который, если честно, выглядел так, будто его собирали из запчастей, найденных на трёх разных свалках. Но что-то в этом мотике было… иное. Я присмотрелся. Спицы колес слабо светились изнутри, будто в них горели маленькие лампочки. На бензобаке красовалась наклейка, которую я сначала принял за пивной логотип, но потом разглядел: перевёрнутая подкова, внутри которой было написано «КУДА ТЫ ЛЕТИШЬ?».
— Слушай, красавица, — начал я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — я не знаю, кто ты и зачем…
— Красавица? — перебила она. — Серьёзно? Это всё, на что тебя хватило? Только что ты обогнал Удачу на вираже, парень. Ты пересёк линию, после которой жизнь делится на «до» и «после». А ты говоришь мне «красавица».
Она подошла ближе. Я почувствовал запах — не духи, нет. Запах свежего ветра, озона после грозы и чего-то ещё. Чего-то, что щипало в носу и заставляло чувствовать себя маленьким мальчиком, который впервые увидел море.
— Я — Беда, — сказала она просто. — Беда-Лага. Если хочешь, просто Беда. А ты, парень, только что на полном ходу в неё влетел.
Часть вторая, в которой происходят странные вещи
Я хотел было сказать что-нибудь остроумное вроде «да пошла ты», но вдруг заметил, что асфальт под ногами начал… дышать. Он поднимался и опускался ровно, как грудная клетка спящего великана.
— Это что за…? — начал я.
— Тише, — она приложила палец к губам. — Не пугай его. Он просто проснулся не в ту смену.
— Кто — «он»?
— Город.
Я посмотрел вниз. Асфальт действительно дышал. Из трещин пробивались тонкие золотистые нити, похожие на вены. Или на корни. Или на что-то, чему у нормальной человеческой речи даже названия не придумали.
— Ты в своём уме? — спросил я, делая шаг назад.
Беда-Лага вздохнула — тяжело, как мать, которая в сотый раз объясняет ребёнку, почему нельзя трогать розетку.
— Никто не хочет знать правду. Все хотят жить в уютном мире, где асфальт — это просто асфальт, а твоя тачка — просто тачка. Но ты, парень, сам напросился. Помнишь поворот на Тверской?
— Я там никого не подрезал! — выпалил я.
— При чём тут подрезал? — она нахмурилась. — Ты повернул там, где никто не поворачивает уже сорок лет. Понимаешь? Там дорога умирает. Там пространство сворачивается в трубочку, как старый ковёр. А ты туда — на полном газу. Ты прорвал плёнку.
— Плёнку?
— Реальности, мальчик. Плёнку реальности.
Она щёлкнула пальцами. И мир вокруг нас изменился.
Мы стояли посреди того же переулка, но всё было иначе. Дома дышали. Из окон вместо света лилась музыка — разная, из каждой квартиры своя мелодия, и все они сплетались в нечто невообразимое. На стене ближайшего здания кто-то написал граффити, которое двигалось — нарисованный дракон лениво переворачивался на другой бок. Моя Lamborghini тихонько мурлыкала, как кот, которого гладят за ухом.
— И это… правда? — прошептал я.
— Одна из них, — пожала плечами Беда. — У реальности много слоёв. Как у луковицы. Или у пирога. Вы, люди, живёте в самой верхней корке. Самая скучная, кстати. А есть слои поглубже. И там, парень, такое происходит…
Она замолчала, потому что из-за угла вышли двое.
Точнее — выехали. На инвалидных колясках. Но коляски были не простые — они парили в полуметре от земли. На коленях у одного лежала огромная раскрытая книга, страницы которой перелистывались сами собой. Второй держал в руке телефон, но разговаривал не по нему — он разговаривал с самим телефоном, и тот, кажется, отвечал.
— Кто это? — спросил я шёпотом.
— Контролёры, — так же шёпотом ответила Беда. — Смотри, не зли их.
— Контролёры чего?
— Смыслов.
Первый, тот что с книгой, поднял голову и уставился на меня. У него были глаза разного цвета — один голубой, другой фиолетовый. И в каждом горела маленькая звезда.
— Нарушитель? — спросил он.
— Прорыв, — коротко ответила Беда. — Случайный. Я разберусь.
— Случайных прорывов не бывает, — сказал второй, не отрываясь от телефона. — Только неопознанные. И неотрегулированные. Ты знаешь правила, Беда.
— Знаю, — она скрестила руки на груди. — Дай мне вечер.
— До полуночи, — голос первого не терпел возражений. — Если к двенадцати он не вернётся в свой слой и не забудет всё, что видел, мы его аннигилируем.
— Сожрём, — лаконично перевёл второй, убирая телефон в карман. — В смысле, он нам больше не понадобится.
Они развернули свои парящие коляски и уехали — прямо сквозь стену дома, которая расступилась перед ними, как вода.
Я повернулся к Беде.
— Аннигилируют? — мой голос звучал как у подростка на первой в жизни линейке. — Что значит «аннигилируют»?
— Дословно, — она похлопала меня по плечу. — Так что, парень, у тебя есть ровно шесть часов, чтобы понять, как ты здесь оказался и что тебе вообще нужно от этой жизни. Идём.
— Куда?
— Туда, где твоя Ламба не ведро, а ведро — твоя Ламба. Туда, где правда больнее, чем от трёхлитрового «Очаковского» на голодный желудок. Идём, бедолага.
Часть третья, в которой бедолага обретает имя
Мы шли по переулкам, которые я никогда раньше не видел, хотя прожил в этом городе тридцать четыре года. Дома здесь были старыми-старыми, но не ветхими — мудрыми. Окна смотрели на нас, как глаза. В одном из них я заметил старуху, которая сучила ногами, сидя на подоконнике, но она не вязала — она держала в руках комок света и перебирала его, как клубок ниток.
— Бабка Света, — кивнула Беда, заметив мой взгляд. — Она шьёт дни. Каждое утро — новый день. Некоторые хорошие, некоторые не очень. Но она старается.
— Шьёт дни? — переспросил я с ощущением, что сейчас что-то щёлкнет у меня в голове и я или умру, или наконец пойму что-то главное.
— А ты думал, откуда они берутся? Из Китая? Дни шьются, парень. Вручную. С любовью. Иногда с браком, конечно — бывает, день проскочит с дырой, тогда люди жалуются, что время как сквозь пальцы уходит. Вот поэтому.
Я хотел было спросить, можно ли заказать день получше — субботний, например, с шашлыками и отсутствием похмелья, — но мы как раз подошли к месту.
Это был гараж. Обычный такой гараж, каких тысячи в каждом городе — обшарпанные стены, ржавые ворота, запах бензина и старых покрышек. Но когда Беда приложила ладонь к замку, ворота открылись с мелодией, очень похожей на начало Восьмой сонаты Рахманинова.
Внутри не было машин.
Внутри была бесконечность.
Пол гаража уходил куда-то вниз, как глубокая яма, и на разных уровнях этой ямы стояли… ведра. Обычные пластиковые вёдра. Синие, зелёные, красные. В каждом что-то плескалось и светилось разным цветом.
— Это моя коллекция, — сказала Беда почти ласково. — Вёдра с гайками.
— Но там не гайки, — заметил я, хотя на секунду мне показалось, что я схожу с ума. — Там светится что-то.
— Это метафора, бедолага. В каждом таком ведре — чья-то судьба. Точнее, то, что от неё осталось. Знаешь, сколько людей каждый день теряют свои мечты, возможности, шансы? Они их просто роняют на бегу. Торопятся, бегут, не замечая, как из карманов сыплется что-то важное. А я подбираю. Складываю в вёдра.
— Зачем?
— А вдруг пригодится? — она пожала плечами. — Иногда находятся хозяева. Приходят, плачут, говорят «ой, а я думал, у меня никогда не получится» или «боже, это же мой шанс познакомиться с ней, я его год назад уронил в переходе». Я им возвращаю. Но чаще всего — не приходят. Люди не помнят, что потеряли. Им проще думать, что ничего такого у них и не было.
Она подошла к синему ведру на третьем уровне — и спустилась к нему по воздуху, как по невидимой лестнице. Я сделал шаг вперёд — и чуть не сорвался вниз, ухватившись за край ямы в последний момент.
— Осторожнее, — крикнула она снизу. — Здесь гравитация работает по настроению.
Она подняла ведро. Внутри переливалась жидкость цвета расплавленного янтаря. И вдруг я понял, что пахнет от неё так же, как от машины моего отца — старого «Москвича», в котором мы ездили на рыбалку, когда мне было восемь.
— Это твоё, — сказала Беда, ставя ведро передо мной. — Ты уронил это ровно семнадцать лет назад. В день, когда решил, что «стать известным музыкантом — это несерьёзно, надо идти в бизнес».
Я замер.
В детстве я играл на гитаре. Не плохо. Даже писал песни. А потом в одиннадцатом классе сказал себе: хватит, это всё детство, пора взрослеть. И поступил на экономический. И открыл бизнес. И купил Ламбу. И был счастлив. Ну, почти.
— Я не…
— Хочешь сказать, что забыл? — перебила Беда. — Конечно, забыл. Мы все забываем. Удобно же — забыл, и нет боли. И не надо по ночам думать, а что было бы, если. Но ты, парень, в том мире забыл так сильно, что прорвал плёнку. Потому что настоящая боль не любит, когда её игнорируют. Она прорывается наружу. В прямом смысле.
Она протянула ведро мне. Жидкость внутри засветилась ярче.
— Возьми. Это твоя мечта. Она уже семнадцать лет стоит в моём гараже, как консервная банка. Просроченная, но ещё пригодная в пищу.
Я протянул руку.
И мир взорвался золотом.
Часть четвёртая, в которой всё становится на свои места
Я стоял в гараже, который был бесконечностью. В руках у меня было ведро — обычное пластиковое ведро, каких тысячи. Но внутри него — не янтарь, не свет, не жидкость.
Внутри был я.
Семнадцатилетний. С гитарой. С дурацкой чёлкой. С уверенностью, что мир будет у моих ног, потому что я могу сыграть перебором «Пасадена» и это трогает девочек до слёз.
— Здорово, старик, — сказал семнадцатилетний я. — А ты чего такой старый и грустный?
— Я не грустный, у меня Ламба.
— У меня тоже есть кое-что, — он усмехнулся. — У меня есть я.
Беда-Лага стояла в стороне и курила что-то, похожее на длинную гвоздику. Дым от этого не шёл вверх, а стелился по полу, как туман на восходе.
— Не бойся, — сказала она мне. — Это просто разговор с собой. Ну, или с тем, кем ты мог бы стать.
— Кем мог? — переспросил я.
— Ага. Знаешь, в чём штука? — она выпустила колечко дыма, которое не рассеялось, а повисло в воздухе, как маленький ореол. — Нет никакой «настоящей судьбы». Есть тысячи дорог. И каждая — настоящая. Ты не свернул не туда. Просто свернул в одну из тысяч. А теперь жалеешь. Но жалость — это память без действия. Самая бесполезная штука во всех слоях реальности.
Семнадцатилетний я подошёл ко мне. Протянул гитару.
— Возьми. Поиграй. Ты помнишь хоть один аккорд?
Я взял гитару. Пальцы дрожали.
Am.
Первый аккорд. Самый простой. Открывающий.
Dm.
E.
Возвращение.
Зазвучало что-то. Не песня даже — так, намёк на песню. Мелодия, которую я забыл семнадцать лет назад. Или не забыл — просто спрятал так глубоко, что и сам не мог найти.
— Ну вот, — констатировала Беда-Лага. — А говорил, что водишь машину. Машины водят все. А музыку — единицы.
Она подошла ко мне и вытащила из кармана что-то маленькое, блестящее.
— Это на память. О чём ты забыл, но помнишь.
Это была гайка. Обычная шестигранная гайка, какие продаются в любом хозяйственном магазине.
— Зачем мне гайка? — спросил я.
— Не гайка гайка, а метафора, — вздохнула она. — Это фиксатор реальности. Наденешь на палец перед сном — не будешь проваливаться в другие слои. А то контрольные придут, аннигилируют, а мне потом отдувайся.
Я посмотрел на гайку. Потом на неё.
— А ты? Ты откуда взялась?
Беда-Лага улыбнулась. В этой улыбке было что-то такое, от чего моя Ламба за окном гаража чихнула двигателем.
— Я — то, чего все боятся. Я — Беда. Но без меня не бывает побед. Не случается открытий. Не родятся песни, парень. Беда — это топливо. Ты сегодня меня подрезал, и это была твоя маленькая беда. А она привела тебя сюда. К гитаре. К семнадцатилетнему себе. К ответу.
Она щёлкнула пальцами, и гараж с бесконечностью исчез.
Мы снова стояли в переулке. Моя Ламба мирно ждала у обочины. Её мотик — рядом. На часах было без пяти двенадцать.
— Вали отсюда, — сказала Беда. — И помни: все твои «если бы» не стоят и гайки. Живи с тем, что есть. Но иногда, когда никто не видит, доставай гитару. Играй.
— А ты? Мы ещё увидимся?
Она уже садилась на свой ободранный «Сузуки». Длинные волосы развевались на ветру, которого не было.
— Беда тебя не ищет, бегун. Это ты её ищешь. Всегда. Каждый раз, когда срываешься с места. Каждый раз, когда думаешь, что там, за поворотом, будет лучше. В следующий раз не подрезай — может, и не оглянусь.
Мотор зарычал. Мотик сорвался с места так, будто за ним гнались черти. И — странное дело — колеса не касались асфальта. Спицы мерцали тем самым золотым светом.
— Эй! — крикнул я вдогонку. — А как понять, туда я еду или нет?
— Ты поймёшь, — донеслось уже издалека. — Когда перестанешь спрашивать.
Эпилог, в котором ведро всё-таки оказывается ведром
Я сел в свою Lamborghini. Алькантара, карбон, триста двадцать тысяч евро. Всё на месте. В салоне, на пассажирском сиденье, лежало пластиковое ведро. Синее. Внутри него бренчала одна-единственная гайка и лежала зажигалка с изображением перевёрнутой подковы.
И пахло от всего этого бензином, свободой и первой в жизни сыгранной песней.
Я завёл двигатель. И вдруг, вместо того чтобы рвануть с места как обычно, просто сидел и слушал, как мурлычет мотор.
А потом достал телефон, забил в поисковике «уроки гитары для взрослых» и, чуть помедлив, нажал «Записаться».
Знаете, в тот вечер я не подрезал ни одной феи на мотике. Я ехал медленно и смотрел по сторонам. И мне показалось, что город подмигнул — одним из своих дышащих асфальтовых глаз.
А на следующий день я купил «Сузуки» с рук, драный и ободранный, и поставил его рядом с Ламбой в гараже.
Просто на всякий случай.
Вдруг Беда-Лага окажется где-то рядом.
Вдруг мне снова захочется её подрезать.
Но лучше не надо.
Приключения в реальности полезнее, чем бегство от неё. Даже если реальность эта — всего лишь ведро с гайками, где плещется твоя забытая мечта. Загляни внутрь. Она всё ещё там.
Конец.
