Читать онлайн «Хозяин на печи» Сказка для взрослых, которые перестали верить в чудеса
Когда дочь уезжает учиться в большой город, материнский дом превращается в тишину, которая звенит в ушах. Сорокалетняя Алёна не ждала подвоха от собственной квартиры — она ждала, что с ума сойдёт от одиночества. Но судьба решила подшутить иначе: в её жизнь ворвался тот, кто жил за печкой всё это время. И ему очень не нравилось, что хозяйка пытается его заменить.
Проводы в Москву прошли как хоронили. Алёна плакала, пока Катюшка поправляла перед зеркалом чёлку и ворчала: «Мам, ну хватит, я же не в Сибирь, три часа на «Сапсане». Дочь чмокнула её в щёку, укатила в аэропорт, и трёхкомнатная квартира на седьмом этаже вдруг стала похожа на космический корабль, где все приборы работают, а экипаж — одна Алёна.
Первые три дня она героически занималась бытом: перемыла окна, перебрала крупы, переставила книги на полках по алфавиту. На четвёртый день осознала, что разговаривает с фикусом в гостиной. Фикус, кстати, внимал охотнее, чем бывший муж три года назад. На пятый день Алёна купила игрушку.
Это случилось спонтанно. Она листала ленту в телефоне, пила третий кофе и чувствовала себя прозрачной, как оконное стекло. Реклама выскочила яркая: «Игрушка для тех, кто знает, чего хочет. Вибрация, нагрев, десять режимов». Алёна хмыкнула, отложила телефон, потом снова взяла. В конце концов, ей тридцать восемь, она одинока не по своей воле, а потому что мужчины… ну, с ними особая песня. Кликнула «Купить», выбрала самый незаметный вариант доставки — в пункт выдачи на соседней улице, чтобы курьер не видел её лица.
Игрушка приехала через два дня, упакованная в чёрную коробку без опознавательных знаков. Алёна распечатала её вечером в пятницу, зажгла свечу, налила бокал красного полусухого и даже включила приглушённый свет. Всё было почти романтично, пока она не достала это из коробки.
Материал — «медицинский силикон», нежно-розовый, с закруглённым кончиком и кнопкой управления на основании. Алёна покрутила в руках, хмыкнула, зарядила от USB. Загорелся синий индикатор. «Привет, электрический друг», — сказала она грустно и приложилась к бокалу.
Начало многообещающее: вибрация приятная, нагрев работает. Но когда Алёна уже расслабилась и почти отпустила себя в то самое состояние, когда мысли гаснут, а тело становится единственной реальностью, игрушка издала жалобный писк. Писк перешёл в треск. А потом она дёрнулась так резко, что вылетела из рук, ударилась о стену и молча упала на ковёр. Синий индикатор погас. Навсегда.
Алёна сидела голая, с разведёнными коленями, и смотрела на бездыханный силиконовый труп. Тишина в квартире стала особенно издевательской.
— Да ёлки-палки, — выдохнула она.
И тут ей показалось, что кто-то тихо, очень тихо засмеялся. Звук шёл откуда-то из-за старого серванта, где за пыльными пауками пряталась глухая стена. Алёна натянула одеяло до подбородка. В квартире никого не было. Кроме неё. И, возможно, мышей.
Наутро исчезли трусы.
Не какие-нибудь старые, застиранные, а те самые — кружевные, французские, купленные в «Ателье» на большой распродаже. Алёна помнила, что положила их в сушку после стирки. Висели себе, мокрые, с видом на закат. А утром — нет. Ни на сушке, ни в корзине для белья, ни под ванной, куда могло что-то упасть. Испарились.
— С ума схожу, — сказала Алёна зеркалу. Зеркало изобразило уставшую женщину со спутанными волосами.
Через два дня исчез лифчик. Тоже кружевной, тоже дорогой. Через три — ещё одни трусы, цвета индиго. В понедельник пропала любимая шёлковая ночнушка. Алёна перерыла всю квартиру. Залезла под кровать, выдвинула все ящики комода, даже заглянула в духовку. Белья нигде не было.
Она позвонила подруге Ленке, которая верила в гороскопы и биополя.
— Лен, тут такое дело… У меня вещи пропадают.
— Какие вещи?
— Нижнее бельё, — шёпотом сказала Алёна. — По ночам.
Ленка многозначительно помолчала.
— Эротические сны не снятся?
Алёна поперхнулась. Снились. И ещё какие. В последнюю неделю каждую ночь её посещал один и тот же сон: она стоит у печи в деревенской избе, в длинной рубахе до пят, а кто-то невидимый гладит её по спине тёплой ладонью. Ладонь большая, шершавая, уверенная. Дышит в затылок, пахнет сушёными травами, мёдом и почему-то раскалённым железом. Во сне Алёна не боялась, а хотела — так, что просыпалась с мокрыми простынями и колотящимся сердцем. Наяву же она боялась до колик.
— Снятся, — призналась она. — Но это неважно. Лен, я серьёзно, у меня бельё воруют! Может, сосед с ключами?
— У тебя ключи только у тебя. И дочки. А дочка в Москве.
— Тогда призрак? — Алёна сама ужаснулась собственному голосу. Взрослая женщина, главбух в сети супермаркетов, а несёт чушь про призраков.
— Не призрак, — вдруг серьёзно сказала Ленка. — Послушай, есть тут одно… Ты в домовых веришь?
Алёна сбросила звонок, потому что это уже переходило все границы. Домовой. Ей тридцать восемь, она с двумя высшими, она главный бухгалтер. Она не верит в домовых.
На следующий день к ней зашёл Роман — симпатичный, разведённый, с ироничным взглядом. Работал в соседнем отделе, всё подкалывал её сводками и налоговыми вычетами. Алёна давно к нему присматривалась, и он к ней — вроде бы. Пришёл «на кофе», принёс коробку миндальных печений.
Сели на кухне, болтали о работе, смеялись. Роман снял пиджак, остался в тонкой рубашке, и Алёна поймала себя на мысли, что он неплохо сложен. Она специально надела сегодня вырез поглубже, волосы распустила, губы накрасила. Чайник вскипел, она потянулась за чашками и почувствовала, как он смотрит на её шею. Хорошо смотрит.
— Алена, — сказал он тихо. — Может, сходим куда-нибудь в пятницу? Без этих твоих… сводок?
Она улыбнулась, хотела ответить. И тут из коридора донёсся звук. Глухой, тяжёлый удар, будто кто-то швырнул об стену мешок с песком. Роман вздрогнул, обернулся. Алёна замерла: в коридоре никого не могло быть. Они зашли вместе, дверь в спальню закрыта, входная заперта.
— У тебя кто-то есть? — спросил он, поменявшись в лице.
— Нет, — прошептала она.
Следующий удар — громче, ближе. Со стороны спальни. Что-то упало на пол, что-то стеклянное. Алёна бросилась туда, рванула дверь. В спальне было пусто. Но её новая шкатулка с украшениями лежала на паркете, разбитая вдребезги. И на подушке — нет, этого не могло быть — на её подушке сиротливо лежал тот самый нежно-розовый, таинственно воскресший игрушечный друг. И светился синим индикатором. Исправно, весело, нагло.
Роман увидел. Побелел. Сделал шаг назад.
— Алена, мне пора, — сказал он и не попрощался. Просто схватил пиджак и вылетел в подъезд, грохая дверью.
Алёна осталась стоять посреди спальни с разбитой шкатулкой в руках и силиконовым предметом, который она лично выкинула в мусоропровод три дня назад.
— Выходи, — сказала она в пустоту. Голос дрожал. — Выходи, кто бы ты ни был. Я не боюсь.
В ответ — тишина. Только слабое, едва уловимое потрескивание за сервантом. Как смех. И запах — сушёные травы, мёд, раскалённое железо.
Той же ночью ей приснился он. Впервые — не тени, не ладонь. Сон был странно реален: она не спала в кровати, а лежала на тёплой печи в той самой избе из прошлых снов. На ней была тонкая рубаха, распахнутая на груди. А рядом сидел он — невысокий, коренастый, весь в чёрных кудрях, с бородой, спутанной, будто из пакли. Глаза у него оказались светлые, почти белые, и смотрели они на Алёну так, что внутри сворачивалось и разворачивалось что-то первобытное, давно забытое.
— Здравствуй, хозяюшка, — сказал хрипло. — Ты чего эту пластмассу в дом принесла? Она же холодная, мёртвая. А ты живая. Пылаешь вся, только боишься.
— Ты кто? — спросила Алёна во сне.
— А ты не догадалась? — усмехнулся он, оголив крупные зубы. — Я здесь сто лет живу. При твоей бабке ещё был, при прабабке. Только вы, женщины, меня редко замечаете. А я за вами гляжу. А вы меня — подзаборным кобелем называете, когда простыни мокрые. Обидно.
— Ты… домовой? — Алёна попыталась сесть, но он положил ладонь на её бедро, и она застыла. Ладонь была горячей, тяжёлой, шершавой — точь-в-точь как во сне.
— Домовой, — кивнул он. — Кузьмой звать. Или Кузя, кому как. А ты, Алёна, дура. Извиняюсь за прямоту. Сорок лет почти, а ума — что у котёнка. Мужиков к себе таскаешь, которые — дрянь, от которых за версту пьяным перегаром несёт. А того, который сто лет рядом сидит, на печи твоей спину греет, не видишь.
— Ты сто лет рядом сидишь? — ахнула Алёна.
— Ну, не сто. Дом-то ваш в девяностом построили, когда хрущёвки сносили. А до того я на этом месте в избе жил. Вы не строите ничего вечного, вам бы всё по-быстрому. Но я остался. Прирос. И к тебе, между прочим, тоже.
Он убрал руку с её бедра и вдруг смутился — отвел глаза, начал теребить свою дурацкую бороду.
— Это ты бельё моё украл? — спросила Алёна. В голосе уже не было страха. Было что-то другое. Тёплое, нелепое.
— Украл, — буркнул Кузя. — Оно пахнет тобой. А ночнушку я вообще забрал, потому что… — он запнулся. — Ты в ней спишь, и я не сплю. А ты, между прочим, во сне улыбаешься. Имя моё шепчешь.
— Я не знала твоего имени.
— А подсознание знало.
Они замолчали. На печи было жарко, и рубаха прилипла к Алёниной коже. Кузя смотрел на неё, как смотрят на последнюю кружку кваса в сорокаградусную жару — отчаянно и жадно.
— Игрушку сломал? — спросила она.
— Сломал, — гордо сказал домовой. — На хрен она тебе, если я есть? Ты меня попроси — я всё сделаю. Так сделаю, что той пластмассе и не снилось.
— А мужчин ты чем пугаешь? Роман вон убежал. И до тебя несколько раз мужики сбегали, я думала — везёт мне на трусов.
Кузя фыркнул.
— Тем Романом, — голос его стал злым. — С ним баба живёт в соседнем доме, а он тебе печенье носит. Я ему и стучал, и гремел, и кошкой чёрной под ноги кидался. А он всё равно лез. Но когда он твою пластмасску на подушке увидел — вот тут и сдал. Потому что у бабы своей такой же прибор есть. Испугался, что ты про неё узнала. Дурак, одним словом. Не достоин.
Алёна вдруг рассмеялась. Громко, по-бабьи, взахлёб. Слёзы потекли по щекам, смешанные с чем-то ещё — облегчением, наверное. Или освобождением.
— Кузя, ты что, ревнуешь?
— Ревную, — прошипел домовой, покрываясь красными пятнами. — Сто лет ревную. Сама подумай: при твоей прабабке Катерине я всё в доме на себе тащил — и дрова, и воду. Детей, паршивцев, нянчил, когда она уставала. Мужа её, Егора, терпеть не мог, но молчал, потому что положено. При бабке твоей, Лизе, я уже в хрущёвке жил — ужас, а не жильё. Тесно, бетонно, зато она мне по ночам молоко ставила. Твоя мать вообще в домовых не верила, и правильно — она с твоим отцом меня чуть не задушила ссорами. А ты… Ты родилась, и я понял: вот оно. Зачем двести лет мучиться. Вот она, хозяйка.
Он замолчал, растрепал бороду окончательно. Алёна смотрела на него и не узнавала себя — внутри не было ни страха, ни брезгливости. Была только удивительная, неправильная, запретная нежность к этому лохматому, пахнущему печным дымом существу.
— И что ты предлагаешь? — спросила она.
Кузя поднял на неё светлые глаза.
— Предлагаю договор. Старый, честный. Я — по дому всё делаю, за порядком слежу, от лиха берегу. Ты — меня уважаешь, не мусоришь, не ругаешься матом. И… — он шумно сглотнул. — И мужиков чужих не водишь. Ты не для них. Ты для меня.
— А что я с тебя, с домового, иметь буду? — спросила Алёна с хитринкой, которую сама в себе не подозревала.
Кузя наклонился к ней. От него пахло летом, полынью, раскалённым железом и чем-то ещё — запретным, сладким.
— Увидишь, — прошептал он. — Я вам, женщинам, таких снов могу наколдовать — век забудете про свою пластмассу.
Он поцеловал её в губы, и Алёна проснулась. В собственной постели, в своей спальне, на четырнадцатом этаже панельной высотки. Простыни были мокрыми. В окно светил фонарь. И пахло — откуда, откуда в бетонной коробке могло пахнуть печным дымом? — сушёными травами, мёдом и раскалённым железом.
На прикроватной тумбочке, на салфетке, стояло блюдце со свежим молоком. И кусочек ржаного хлеба, посыпанный солью.
Алёна усмехнулась, взяла блюдце, пригубила. Молоко было тёплым, как парное.
— Спасибо, Кузя, — сказала она в пустоту.
И пустота дрогнула. За сервантом кто-то согласно, довольно вздохнул. И тихо замурлыкал — так, как мурлычут коты, когда наконец-то добились своего.
Роман больше не приходил. Нижнее бельё не пропадало. Зато каждое утро Алёна находила идеально чистую кухню, разложенный по цветам кофе в банках и свежий хлеб на столе. А по ночам её накрывали такие сны, что наутро она краснела в ду́ше и улыбалась как девчонка.
Через месяц Алёна купила в магазине две тарелки — глиняные, ручной работы. Иигрушку ту самую, воскресшую, она всё-таки выкинула в мусоропровод. Но на этот раз — предупредив:
— Кузя, я сейчас. Не нервничай.
Из-за серванта донеслось одобрительное: «Молодец».
Говорят, что домовые не умеют любить по-настоящему — мол, духи, не люди. Но кто сказал, что настоящее измеряется только плотью? Той же осенью Алёна написала дочери в Москву: «Кать, я, кажется, выхожу замуж». И Катя, помолчав в трубке, спросила: «А за кого, мам?». Алёна посмотрела на сервант, за которым потрескивало, и улыбнулась.
«За хорошего человека, — сказала она. — Домовитого».
ЛАЙК