26 января 1966 года был не просто жарким — он был липким, злым, каким-то неправильным. Даже старые аделаидские рыбаки, видавшие всякое, говорили потом, что в тот день океан пах не рыбой и не водорослями, а чем-то сладковатым и чужим, как будто где-то далеко вскрыли банку с абрикосами и забыли её на солнце.
Джейн, Арнна и Грант Бомонт вышли из дома на Harding Street в Гленелге ровно в десять утра. Джейн — высокая для своих девяти, с косичками, которые она всегда заплетала сама, потому что мать вечно опаздывала на смену. Арнна — семь лет, серьёзная девочка с глазами цвета выгоревшей на ветру синей краски, которая ни за что не хотела брать с собой куклу: «Я уже большая, мам». И Грант — четыре года, вечный сопляк в панаме, которая всё время съезжала на глаза, потому что он отказывался застёгивать ремешок под подбородком.
«Вернётесь к трём», — сказала мать, Джим Бомонт, женщина с вечно усталыми руками и голосом, в котором не было места сомнениям. Она стояла на крыльце в халате, потому что накануне работала двойную смену в баре. Джейн поцеловала её в щёку — сухую, как наждачная бумага. Арнна просто махнула рукой, не оборачиваясь. Грант спросил: «А можно мороженое?»
Им дали три шиллинга. На всех.
Это была первая деталь, о которой напишут в газетах. Три шиллинга. Сумма смешная, но для детей из Гленелга — целое состояние. Можно было купить три пачки чипсов или шесть леденцов, или два пакетика молочных коктейлей, или одно настоящее вафельное мороженое с заварным кремом, которое продавали в киоске у причала, если правильно поделить на троих.
Они пошли пешком. Гленелг-бич — это недалеко, просто пройти по Джеффкотт-стрит до самого океана, минут двадцать, если не отвлекаться. Но дети отвлекаются всегда. Кто-то из соседей видел, как Грант остановился погладить кошку у забора. Кто-то — как Джейн поправляла Арнне воротник. Кто-то — как все трое смеялись над чем-то невидимым, показывая пальцами в небо, где облака складывались в собаку.
В 11:15 их видели на пляже. Это засвидетельствовали три независимых очевидца, не связанных друг с другом. Одна женщина — миссис Барретт, которая пришла на пляж пораньше, чтобы занять место под зонтом, — помнит, как старшая девочка расстилала полотенце. Один мужчина — мистер Ламберт, который выгуливал таксу по кличке Снейк — обратил внимание, как мальчик в панаме пытался строить замок из песка в полуметре от приливной волны. И ещё одна девушка-подросток, чьё имя никогда не появится в полицейских протоколах, потому что ей было шестнадцать, и она сбежала на пляж с парнем, которому родители запрещали с ней встречаться.
Эта девушка видела больше всех. Но она боялась признаться, что была там, потому что её парень был в розыске за угон двух колёсных зажигалок с заправки. Поэтому она молчала ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы её свидетельство перестало что-либо значить.
То, что случилось дальше, похоже на фотографию, сделанную в тот момент, когда плёнка уже подходит к концу: края смазаны, середина слишком яркая, а самое главное осталось где-то за кадром.
В 11:45 к детям подошёл мужчина.
Его описывали по-разному. Высокий или среднего роста. Волосы светлые или тёмные. На вид — тридцать, сорок, двадцать пять. Загорелый или бледный. Одет — в пляжные шорты или в обычные брюки. В панаме или с непокрытой головой. Эти показания следователи позднее склеивали, как разбитую чашку, но вместо целого предмета у них получался какой-то монстр Франкенштейна: существо с разными глазами, разными руками, разными возрастами, которое могло существовать только в паранойе перепуганного города.
Но одно совпадало у всех: он улыбался. Не так, как улыбаются нормальные люди детям на пляже — вежливо, мимоходом, признавая их существование, но не вторгаясь в него. Нет. Он улыбался так, как будто знал их. Как будто они давно договорились о встрече.
Он разговаривал с Джейн. Арнна стояла чуть поодаль, держа Гранта за руку. Самое странное, что пишут все свидетели: дети не выглядели напуганными. Они не звали мать. Они не смотрели по сторонам в поисках спасателя. Джейн кивала, как будто обсуждала что-то важное — может быть, школу, может быть, время прилива, может быть, что-то, что взрослые мужчины обычно не обсуждают с девятилетними девочками.
Потом он показал рукой куда-то в сторону эспланады. Дети собрали своё полотенце — тонкое, синее, с выцветшим рисунком кенгуру. Грант натянул панаму, которая снова съехала на глаза. Джейн сунула три шиллинга в карман шорт. Арнна оглянулась на океан, как будто прощалась с ним.
Они ушли все вместе.
И больше их никто никогда не видел.
Или видели? Или почти видели? Или хотели увидеть так сильно, что реальность поддалась желанию?
В 12:15, если верить одной свидетельнице — миссис Дженкинс, пожилой женщине с больным сердцем и склонностью к визуальным мигреням, — эта странная компания проходила мимо её сада на Джеймс-стрит. Мужчина нёс Гранта на плечах. Арнна жевала бутерброд, которого у неё не было десять минут назад. Джейн шла сзади и что-то писала на клочке бумаги. Не ясно, что именно. Никто не видел бумагу потом.
В 14:00, если верить почтальону Харви, мужчина разговаривал с детьми у железнодорожного переезда в сторону Вудвилла. Харви утверждал, что запомнил их, потому что у Гранта были странные носки — зелёные, в красный горошек. Носки, которых не было в описи вещей, составленной матерью вечером того же дня, когда она рыдала в полицейском участке, а трое детективов курили в коридоре и боялись смотреть ей в глаза.
В 15:30, если верить школьному учителю по имени Маккензи, ушедшему на пенсию за год до этого, он видел похожую девочку лет семи на заднем сиденье старого фиолетового «шевроле». Девочка смотрела прямо перед собой. Её лицо было неподвижно, как у куклы, которую она, по словам матери, оставила дома.
Но это всё — если верить. А верить, как выяснилось, было некому.
Полиция начала поиски в восемь вечера. Джим Бомонт пришла с работы, открыла дверь ключом, который всегда носила на резинке вокруг запястья, и сказала: «Дети, я дома». В пустой гостиной зажужжал холодильник. На кухонном столе лежали три куска хлеба с маслом, приготовленные зачем-то ещё утром, и кружка с недопитым молоком, в которой плавала муха.
Она подождала час. Потом два. Потом позвонила мужу на работу — он работал таксистом, возил людей, которые куда-то едут, не зная, как повезёт им всем, что по этой же дороге не поедут трое детей в зелёных и синих плавках, обгоревшие на плечах, с панамкой, сползающей на глаза.
В десять вечера они заявили в полицию. В полночь были перекрыты дороги. В три часа ночи вертолёты летели над океаном, вглядываясь в чёрную воду прожекторами, которые выхватывали только волны и ничего больше.
А на рассвете Гленелг проснулся другим городом.
Газеты писали: «Кто украл наших детей?» Другие газеты писали: «Тайна века». Третьи — немного более честные, потому что у них не было денег на сенсации — писали просто: «Пропавшие дети Бомонт». Без восклицательного знака. Без вопроса. Просто факт, который висел над городом как запах сладковатого ветра, который никто не мог выветрить.
Поиски были огромными. Тысячи добровольцев прочёсывали кусты, овраги, заброшенные дома и карьеры. Водолазы опускались в океан — на глубину, где вода становится такой холодной, что тело отказывается слушаться, а разум начинает придумывать свои собственные версии того, что могло случиться. Дети, превратившиеся в рыб. Дети, спящие на дне, закутанные в водоросли, как в одеяла. Дети, которые нашли подводную пещеру и теперь живут там, питаясь мидиями и молитвами.
Полиция опросила больше четырёх тысяч человек. Составила сотни фотороботов. Проверила всех — от соседа, который слишком часто стриг газон, до пляжного продавца мороженого, у которого оказалось алиби, непробиваемое, как бетонная стена. Ничего.
Никто никогда ничего не находил.
Ни куска синего полотенца. Ни зелёного носка в красный горошек. Ни панамы. Ни трёх шиллингов, которые могли бы лежать в кармане мёртвого ребёнка или живого — никто не знает, потому что деньги тоже исчезли, как будто их не существовало вовсе.
Спустя годы появились версии. Самая популярная — о человеке по имени Билл «Голубой» Хейс, который потом оказался серийным убийцей и насильником. Он жил в Аделаиде, он носил костюмы, он улыбался соседским детям. Перед смертью он признался в убийствах четырёх мальчиков, но о семье Бомонт сказал только: «Может быть, может быть, я не помню». И усмехнулся.
Другая версия — о подпольной сети похитителей детей, работавшей на международном уровне. Третья — о случайной гибели, когда кто-то из детей утонул, а остальные пытались спасти и тоже утонули, а тела унесло течением. Четвёртая — самая жуткая — о том, что они живы до сих пор. Выросли. Состарились. Кто-то из них даже, может быть, читает сейчас эти строки и думает: «Я помню тот день. Я помню того мужчину. Я помню, как пахло абрикосами и солью. Я помню, как мы пошли за ним, потому что он сказал, что мама прислала».
Но это всё — если верить. А верить не хочется.
Самое странное в этой истории — не то, что дети исчезли. В мире пропадают дети каждый день, тихо, без газет, без вертолётов, без тысяч добровольцев. Самое странное — как они исчезли. Не было крика. Не было борьбы. Не было следов на песке, уходящих в никуда оборванным шагом. Они просто вошли в день и не вышли из него, как будто время сделало петлю, пропустило их внутрь и захлопнулось.
В 2018 году, через пятьдесят два года после исчезновения, полицейские эксгумировали останки неизвестного мужчины, похороненного в 1967 году под именем «Джордж». Тест ДНК показал, что это не Хейс. И не тот ли мужчина с пляжа. И вообще никто, кого они искали.
Дело закрыли, потом открыли снова, потом закрыли опять. Папка с надписью «Бомонт» лежит в архиве полиции Южной Австралии на полке между «Убийством на Стейшн-стрит» и «Поджогом склада на Хаунд-роуд». Иногда её достают новые детективы, которым кажется, что они умнее старых, что у них есть технологии, которых не было тогда, — ДНК, базы данных, камеры на каждом углу. Но в папке нет волос под микроскопом. Нет окурка. Нет отпечатка пальца, который можно было бы прогнать через компьютер. В папке только пыль и запах сладковатого ветра, который так и не выветрился.
Иногда, в очень жаркий день, когда океан отступает дальше обычного, на пляже Гленелг можно найти старые монеты. Дети собирают их, думая, что это счастье. Взрослые знают — это просто медь, которую выплюнуло море. Три шиллинга лежат где-то там, в воде, в песке, во времени, которое до сих пор не хочет отдавать то, что взяло пятьдесят семь лет назад.
А дети Бомонт — никто не знает. И никто уже не узнает. Остаётся только принимать это, как принимают ветер, который дует с океана каждое двадцать шестое января, — сильный, неуёмный, пахнущий солью и абрикосами, как будто где-то там, за горизонтом, три ребёнка всё ещё идут по пляжу, обгоняя волны, и панамка Гранта слетает с головы в последний раз, чтобы упасть на песок и больше никогда не подняться.
Н.Чумак
