Вступление
Эта история не выдумана от начала до конца. Все, о чем вы прочтете — стоны промерзлой земли под Ржевом, хруст льда на «Дороге жизни», вкус махорки пополам с патронной смазкой и свет в глазах человека, который идет убивать, чтобы выжить, — было пережито сотнями тысяч. Но я расскажу об одном. О Сашке из-под Зубцова.
Мне попали в руки его полевые дневники — тетрадь в клеенчатой обложке, пробитая осколком на странице «4 ноября». В ней не было героических лозунгов. Там были списки погибших, рисунок дома с крыльцом и одна фраза, выведенная дрожащей рукой: «Господи, только бы дойти до Берлина живым. Я так хочу увидеть, как рухнет ихняя гадина». Мечта Сашки — это не слава. Это просто шанс остаться человеком, когда вокруг ад. Примите это как исповедь.
Взрослым. Правда без купюр.
Глава 1. «Костры сорок первого»
Август 1941 года не походил на лето. Он пах гарью и паленой сталью. Двадцатилетний Александр Морозов, которого все звали просто Сашка, сидел на ступеньках сельсовета в родной деревне Горелый Брод и смотрел, как далеко на западе небо пульсирует багровым светом. Горело небо. Горела земля. Бабка Нюра, опираясь на клюку, плакала, глядя вслед уходящему на восток эшелону скота: «Власть уходит, Сашенька. И нам велено». Сашка же сжимал в кармане повестку. Его не эвакуировали. Его призывали.
Отец ушел на фронт в первый же день, и от него уже месяц не было вестей. Мать, низкая, вечно сутулая женщина с красными от слез глазами, молча собирала котомку. В котомке были три сухаря, кусок сала, на который она смотрела, как на святыню, и шерстяные носки, связанные из старой кофты. «Держись, Саша, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты у меня не геройствуй. Твоя мечта — вернуться. Понял? Не на рожон лезь. Вернись». Сашка тогда кивнул, но в голове у него звучало другое.
По дороге до райцентра шли молча. С ним вместе призвали Ваню Кузьмина — соседа, с которым они вместе лазали за яблоками и первый раз попробовали горький самогон в пятнадцать лет. Ванька был рыжий, веснушчатый и смешливый. Сейчас он не смеялся. «Санек, — тихо спросил он, когда за спиной стих лай последней деревенской собаки, — а Берлин далеко? Говорят, мы скоро его возьмем. Еще до снега управимся». Сашка хотел ответить бодро, но посмотрел на небо — на западе клубилась черная, жирная туча, какой не бывает от грозы. «Дойдем, — сказал он тверже, чем чувствовал. — Я на карте смотрел. Надо только прорваться».
В военкомате был хаос. Толпа мужиков в пиджаках и телогрейках, старухи с узелками, мальчишки, которым только-только исполнилось восемнадцать. Кто-то плакал в голос, кто-то пил водку прямо из горлышка, крестился и матерился одновременно. Сержант с выгоревшим обветренным лицом строил их в колонну. «Шевелись, смертники! — орал он, но в голосе не было злобы, была усталость. — Родина в опасности, а вы как мухи в варенье!» Сашку определили в 1132-й стрелковый полк. Ваньку — туда же.
Погрузка в эшелон. Теплушки, пахнущие прелой соломой и чем-то кислым. В вагоне было человек сорок — от мала до велика. Старый дед Фрол, прошедший еще Первую мировую, тут же начал точить нож об кирпич. «Эта война, хлопцы, будет похуже той, — сказал он с пророческим спокойствием. — Там мы немцу в неволе кулеш варили, а сейчас он зверем пришел. Но ничего. Мечта у нас одна: выжить и задушить гада в его норе». Сашка прижался спиной к дощатой стенке. Поезд дернулся, и деревня осталась позади. Мать он поцеловал сухо, боясь расплакаться. Теперь жалел, что не обнял крепче. Мечтал он тогда о быстрой победе и о том, как привезет домой фашистский «парабеллум» на память. Глупый был.
Три дня эшелон петлял по лесам, прячась от авиации. На четвертый — выгрузка. Вместо Берлина они увидели разрушенный вокзал, обугленные деревья и беженцев, идущих на восток. «Попали, братцы, — прошептал чей-то голос. — Нас закинули под Ельню». Ельня. Это слово тогда ни о чем не говорило Сашке. Он не знал, что там земля станет похожа на месиво из глины и крови, а «мечта о Берлине» превратится в одно желание — просто пережить этот час. Но война не спрашивает готовности.
В грузовиках их повезли к передовой. Сашка впервые увидел «юнкерсы» — большие, черные, с противным воем, от которого поджимало живот. Первый взрыв разорвался в ста метрах от колонны. Земля подпрыгнула, Сашку швырнуло на борт кузова, и он больно ушиб локтем. «Ничего, — выдохнул Ванька, бледный как полотно, — привыкнешь». Кричал шофер, у которого осколком снесло полголовы. Кричал тонко, по-звериному, пока не затих. Сашку вырвало. Дед Фрол перекрестился и сказал: «Сегодня первая кровь. Запомни день, Сашка. И не мечтай о красивой смерти. Она грязная». Так закончилось лето. Начался ад.
Глава 2. «Окопная рвота»
Сентябрь 1941 года Сашка запомнил как бесконечный, липкий кошмар. Их бросили в контратаку на второй день после прибытия. Ни разведки, ни артподготовки, ни карт — «Держи винтовку и беги на запад, боец!» Полноценного обмундирования не было: у Сашки — шинель старого образца, огромные ботинки не по размеру, и скатка, в которой гремела кружка. Винтовка — старая, «трехлинейка», с побитым прицелом, и на три человека один нож-штык. Немец сидел в хорошо укрепленных деревнях, поливая их из пулеметов, как траву в покос.
Первый его бой стал не подвигом, а позорной возней. По команде «В атаку!» он выскочил из окопа, сделал шаг, два, три. Справа упал дядя Миша, плотник из соседней деревни, он дернулся и затих, выпустив кишки. Слева кто-то закричал «Мама!» и побежал обратно. Сашка побежал было вперед, но ноги погрузились в жидкое месиво вспаханной воронки. Он упал лицом в грязь, смешанную с кровью. «Встать, сволочь!» — заорал старшина и пнул его сапогом в бок. Сашка встал. Но атака уже захлебнулась. Они залегли под пулеметным огнем на голом поле, вжимаясь в каждую неровность земли. Рядом с ним уткнулся носом Ванька. Из разбитой губы текла кровь. «Саш, — прошептал он, — они нас тут покрошат всех. Не дойдем мы. Никто не дойдет».
Та ночь была хуже атаки. Сашка сидел в воронке от авиабомбы, накрывшись шинелью, и не мог есть сухарь. Желудок сжимался от тошноты каждый раз, когда кто-то стонал в темноте. «Окопная рвота, — сказал фельдшер, пожилой татарин по имени Абдулла, протягивая флягу. — Пей. Это нервы. У всех бывает. У меня два дня тошнило после первого убитого». Сашка сделал глоток спирта, обжигающего горло. Спросил: «А вы, Абдулла, кого убили?» Фельдшер покосился на него. «Я никого. Я лечил. А вон тот, лейтенант, — это его первая война, третья рота. Он… — Абдулла понизил голос, — …он перерезал горло пленному. Тихо, в подвале. Глаза у него после этого стали как у рыбы. Чуешь, куда ведет мечта о подвигах? Не путай, Сашка. Выжить — вот подвиг».
Сашка вспомнил отцов наказ: «Не на рожон лезь». Но как не лезть, когда кругом смерть и приказ — «стоять насмерть»? На третьи сутки немцы пошли в атаку. Танки. Серые, с крестами, ползущие прямо на их окопы, стреляя из пушек. Земля дрожала. Сашка забыл, как стрелять. Он просто сжимал винтовку и наблюдал, как один танк перемалывает гусеницами пулеметный расчет. Кости хрустели, как сучья. Крики заглушил мотор. И тут случилось то, что Сашка запомнил навсегда. Ванька вскочил. Связка гранат в руке. «За Родину!» — заорал он и побежал на танк. Сашка хотел крикнуть «Стой, дурак!», но не успел. Очередь из пулемета скосила Ваньку раньше, чем он добежал. Рыжий, веснушчатый Ванька, с которым они лазили за яблоками, дернулся в грязи и больше не встал. Гранаты взорвались рядом, не причинив танку вреда.
«Вот, сынок, — раздался голос деда Фрола. Старик лежал в соседней воронке, спокойный, как в бане. — Герой. А толку? Танку пофиг. А матери теперь похоронка. Мечта у тебя должна быть не как у Ваньки — глупая. Трезвая. Мечтай прожить так, чтобы твоя смерть принесла толк, а не одну могилу на три аршина». Атаку они отбили. Чудом. Подошел «катюша» — страшная, красивая, ревущая. Немцы залегли, потом побежали. Сашка так и остался лежать, глядя на серое небо. Впервые за этот день он заплакал. Не от страха — от ярости и бессилия. Мечта его изменила форму. Берлин стал далеким, почти сказочным. Теперь он мечтал просто закопать Ваньку по-человечески. Но эксгумационная команда придет только через две недели, если придет. Ваньку засыпали в общей могиле — в той же воронке, куда набросали еще десяток тел.
На четвертую неделю фронта Сашка перестал чувствовать запах трупного смрада. Нос просто отключился. Он перестал бояться пуль — привык. Выработалась тупая, животная философия: «Моя пуля еще не отлита, а если отлита — значит, судьба». Он научился спать на ходу, есть из одного котелка с завшивленным соседом, материться, как сапожник, и чистить винтовку даже с завязанными глазами. Офицеры хвалили его за стойкость. «Морозов, ты воевать начал», — сказал комбат. Но Сашка знал правду. Он просто перестал быть человеком в гражданском смысле. Он стал функцией. Живой единицей огня. И в этом состоянии потерянности он нашел свою новую мечту. Она пришла не в окопе, а ночью, когда с неба сыпались звезды и светила луна. Сашка подумал о доме. О матери. О теплой печи. О том, как пахнет свежим хлебом. «Я должен остаться жив, — прошептал он в темноту. — Я должен. И не просто жив. Я должен дойти до логова врага и своими глазами увидеть, как он рухнет. Увидеть Берлин. Это будет моя мечта. Не убить — увидеть». Луна не ответила. Но Сашке показалось, что за ней кто-то наблюдает. Бог или смерть — не важно.
Глава 3. «Мясорубка Ржева»
К ноябрю их полк перебросили под Ржев. Это название Сашка запомнил на всю жизнь, как запоминают вкус собственной крови. Ржевская битва, которую потом назовут «Мясорубкой», была страшнее всего, что он видел под Ельней. Земля здесь была перепахана снарядами так, что не росла трава. Деревни исчезли с карты, оставив после себя трубы печей, торчащие как кладбищенские памятники. Немцы сидели на высотах, укрепленных бетоном и проволокой. Нашим приказали наступать. В голой степи. Под пулеметами и минометами.
Сашка шел в третьей волне. Первую скосили за десять минут. Вторую — за пятнадцать. Он переступал через тела товарищей, еще теплые. Ноги скользили в красной глине. Ему повезло: он споткнулся и упал в воронку как раз перед тем, как немецкий фланговый пулемет начал косить его отделение. Пули прошили воздух над головой, выбивая фонтанчики земли. Рядом в воронку рухнул лейтенант Белов — молодой, со щегольскими усиками, с картой в планшете, которой было не воспользоваться. «Твою мать, — простонал он, расстегивая шинель. На гимнастерке расплывалось кровавое пятно. — Сашка, помоги перевязать. Не могу сам, руки трясутся». Сашка разорвал индивидуальный пакет. Руки у него не тряслись. Вообще перестали трястись после второй недели. Он наложил повязку туго, как учили. «Молодец, — сквозь зубы выдохнул лейтенант. — Слушай, Морозов… Мечта моя была — картины писать. После войны. Пейзажи. А сейчас… сейчас только о воде мечтаю. Умираю, а хочу пить». Сашка протянул флягу. Лейтенант напился, откашлялся кровью и замолчал. Глаза его остекленели.
На этом участке они держались трое суток без сна и горячей пищи. Морозы ударили ранние, лютые. Снег перемешался с землей и кровью. Сашка отморозил два пальца на правой ноге — не чувствовал их вовсе. Но он не обращал внимания. Он даже не спал. Просто сидел, опершись спиной о мерзлую стенку окопа, и вкручивал гранату в воронку. Взрывы, стоны, крики «Немец лезет!», очереди, матерная ругань — это стал его ритм жизни. Он заметил, что мечта может быть очень приземленной. Например, в одну из ночей его единственной мечтой было найти сухую портянку. Друзья его умирали. Сосед по окопу, Серега Уфимцев, с которым они делились последним сухарем, пошел раздобыть воды и напоролся на снайпера. Пуля вошла в левый глаз. Серега даже не охнул — просто упал замертво, держа в руках ведро от сгоревшей каски.
«Война — это не стрельба, — писал потом Сашка в своем дневнике (он завел его в декабре, на клочках немецкой листовки). — Война — это когда ты мечтаешь о плесневелой корке хлеба как о празднике. Когда за день до атаки все молятся. Только одни — Христу, другие — Сталину, третьи — просто пустоте. Я молюсь своей мечте. Я рисую в голове кино про то, как иду по Невскому проспекту в чистой рубахе и ем мороженое. И это работает. Я не сошел с ума. Пока».
В декабре их подразделение перебросили на фланг, участвовать в контрнаступлении. Наконец-то было приказано идти вперед! Не умирать, а наступать! Сашка испытал почти животную радость, когда их рота поднялась в атаку и немцы побежали. Он бежал, стреляя на ходу, с матом, которого стеснялся бы в мирной жизни. Они взяли первую траншею. Потом вторую. В полуразрушенном блиндаже Сашка нашёл немецкий планшет. Внутри — карта, фотография красивой женщины с двумя детьми и фляга с коньяком. Сашка отхлебнул коньяк, посмотрел на фото. Немец был обычным человеком. Усатым, с добрым взглядом, обнимающим дочек. «И ты тоже мечтал, гад, — прошептал Сашка, сжимая фото в кулаке. — Вернуться к ним. А мы с тобой сейчас друг друга режем. И ради чего?» Он не порвал фотографию. Сунул в карман — на удачу. Мечта врага стала его трофеем. Это было странное чувство: понимание, что у того, кого убиваешь, тоже есть дом и надежда.
Глава 4. «Смерть сапера»
Зима 1941-1942 годов выдалась чудовищной. Морозы под сорок, снег по пояс, а у многих — шинели тонкие, сапоги дырявые. Сашка чудом избежал обморожения. Он носился по лесам и болотам в составе разведроты — отобрали его за стрелковую подготовку и, как сказал капитан, «за бешеную живучесть». Капитан, однорукий ветеран испанской войны, фамилии которого Сашка так и не запомнил (звали все позывным «Хром»), учил их главному: «Мечта разведчика не Берлин. Мечта разведчика — тихо и далеко. Ваше оружие — тишина».
Они ходили за «языком» в немецкие тылы. Первый раз Сашку едва не убили свои — он шуршал в кустах, и часовой принял его за немца. Второй раз они взяли здоровенного фрица, обер-ефрейтора, который набрал в рот снегу и не кричал. Тащили его по лесу три километра, и когда до своих оставалось двести метров, тот вырвался и побежал на германскую сторону. Сашка догнал его, ударил прикладом в затылок, но слишком сильно. Ефрейтор захрипел и умер. Хром посмотрел на труп, выругался и сказал: «Зря. Хорошего языка упустили. Ты, Сашка, добрый. На войне добрым нельзя. Мечтай о другом — о хладнокровии».
Но настоящая проверка пришла в феврале. Их группу отправили минировать дорогу, по которой шла немецкая колонна. Сапера в группе не было, все умели обращаться с минами средней паршивости. Взрывчатка — старая, толовые шашки слежались. Сашка устанавливал мину под мостом через замерзший ручей. Он делал всё, как учили, но пальцы не слушались в холоде. Капсюль-детонатор заело. Он нажал сильнее… и услышал пугающий щелчок. Замер. Мина не взорвалась. Но капсюль был сдвинут, и неизвестно, сколько осталось времени. Пот застыл на лице ледяной коркой. «Санек, ты чего застыл? — крикнул снизу Колька Смирнов. — Кончай возиться, немцы через час будут!» Сашка медленно, очень медленно, убрал руки. Он прошептал: «Господи, если есть ты на свете, дай мне убрать чертов капсюль без взрыва. Я пойду в церковь. Я поставлю свечку. Я сделаю всё, что скажешь. Только не взрывайся». Мечта сократилась до одной секунды, до миллиметра. Он взял плоскогубцы, зажмурился и выдернул капсюль. Мина не взорвалась.
Сашка сполз по опоре моста и сел в снег. Его трясло уже не от холода. Он разрыдался — во второй раз за войну. Колька похлопал его по плечу варежкой: «Живой, черт. А я уж думал, конец тебе. Пошли, Сашок. Мечтал я о теплой землянке, щей горячих. Твоя мечта — она же сбылась вот, сейчас. Ты мину-то обезвредил. Жив будешь. А остальное — мелочи». Они заминировали дорогу, отползли. Через час колонна подорвалась. Два тягача и три грузовика с боеприпасами взлетели на воздух. Сашкины мины сработали идеально. Хром, когда вернулись, посмотрел на него долгим взглядом. «Ты, Морозов, знаешь, что такое счастье? Счастье — это когда ты выполнил задачу и твои мины не разорвали тебя, а разорвали врага. Мечтай об этом. О результативности. А не о наградах».
Но награда всё равно нашла Сашку. Медаль «За отвагу». Получил он её в марте, стоя в строю на морозе. Медаль была тяжелая, серебристая. Он пришил её к шинели кривыми стежками, как умел. Думал тогда: мать бы обрадовалась. В то же утро ему выдали новую винтовку — самозарядную СВТ-40. Сашка влюбился в неё, как в женщину. Ласково называл «Светка». Чистил её, целовал ствол перед атакой. Мечта теперь была оружием. Конкретным, железным, прицельным. Он знал: если у него в руках «Светка», он положит трёх немцев на выбор. Но внутри, глубоко, теплилась всё та же детская мечта: просто дожить и увидеть Берлин. Не победителем — зрителем. Увидеть, что этот кошмар имеет конец. И что он, Сашка Морозов из Горелого Брода, доходит до этой точки и говорит: «Я здесь. Я выстоял».
Глава 5. «Женский след в снегу»
Лето 1942 года принесло облегчение и новую боль. Их подразделение отвели на переформирование в тыл — под Горький. Здесь, далеко от гула канонады, Сашка на миг почувствовал, что такое мирная жизнь. Хотя бы её грязную, убогую тень. Деревня, где они стояли, была полна баб, стариков и детей — всех мужиков забрали. Сашка, грязный, заросший, в прожженной гимнастерке, сел на завалинку и вдруг услышал смех. Смех девушки. Это было так невероятно, что у него закружилась голова.
Звали её Зина. Зинаида Королёва — медсестра из санбата, эвакуированная из Ленинграда. Она была тонкая, бледная, с огромными серыми глазами и косичкой, уложенной вокруг головы. Она смеялась над чем-то, развешивая бинты на веревке. Сашка смотрел на неё, как на явление инопланетной жизни. Он разучился говорить с женщинами. Все его слова были: «Так точно», «Есть», «Отставить». Он подошел, помялся и выдал: «Дeвушка, а у вас перевязочного материала не найдется? Мне палец…» — и показал замотанный тряпкой отмороженный палец. Зина посмотрела на повязку, скривилась: «Ужас. Идите в санчасть, боец. И где вы такую грязь намотали? Это же столбняк можно схватить». Она перевязала его аккуратно, профессионально, пахнущая чистотой и эфирными маслами. Впервые за год Сашка вспомнил, что он мужчина, а не зверь.
Их роман был стремительным, как бросок в атаку. Через три дня они уже сидели вместе на сеновале, пили разбавленный спирт и говорили о будущем. «Ты веришь в мечту, Саша? — спросила Зина, глядя на звезды. — У меня была мечта. Танцевать в балете. Кировский театр. А теперь я научилась отрезать ноги по колено за семь минут. Война — это когда твоей мечте делают ампутацию. Но без наркозу». Сашка молчал. Он не знал таких слов. Он знал только, что за три дня забыл про Ржев. Про Ваньку. Про то, как пахнет горелая человеческая плоть. Зина стала его новой мечтой. Он хотел оберегать её, увести в тыл, спрятать от всего этого ада.
Но война — ревнивая сволочь. В июле их подразделение снова бросили на фронт — под Воронеж. Немцы рвались к Волге. Прощание было коротким и жестким. Зина плакала, уткнувшись ему в гимнастерку. «Вернись, — шептала она, — слышишь, Сашка? Не геройствуй. Вернись. Я буду ждать. Я напишу тебе сто писем, и каждое будет о том, как я хочу, чтобы у нас был дом. И дети. Твоя мечта — это я. Понял?» Сашка кивнул. Он поцеловал её — впервые по-настоящему, взахлеб, солеными от слез губами. И ушел в эшелон.
Она писала ему. Семь писем дошли. Трогательные, кривые буквы, листочки в клетку, вырванные из школьной тетради. Она писала о том, что выучила немецкий язык, чтобы понимать их переговоры. Что скучает до зубного скрежета. Что вырезала из газеты его портрет — крошечный, где он стоит в строю с медалью. Сашка носил эти письма в нагрудном кармане, рядом с сердцем. Они придавали ему сил. Он даже начал мечтать о мире конкретно: дом с крыльцом (как в родной деревне), яблони, Зина с младенцем на руках, он, без хромоты и контузии, копающий картошку. Идиллия. Самая запретная мечта на войне. Потому что за неё цепляются и потому она убивает первой.
Осенью пришло восьмое письмо. Дрожащим почерком, химическим карандашом: «Саша, прости. Наш госпиталь разбомбили. Я контужена, но жива. Меня эвакуируют в Челябинск. Но я хочу сказать… Не знаю, как. Я встретила другого. Он врач, армянин, его зовут Ашот. Мы женимся. Война меняет всё. Прости. Твоя мечта была прекрасна, но она не сбывается. Береги себя. Зина». Сашка прочитал письмо три раза, потом медленно порвал на мелкие клочки и выбросил за бруствер. Клочки разлетелись по ветру. Он не плакал. Он не заорал матом. Он просто сел в окоп и выкурил одну за другой три цигарки из газеты. Мечта рассыпалась в прах еще до того, как рассыпался Берлин. Он понял одну вещь: мечтать о войне глупо. Мечтать о мире — опасно. Единственная работающая мечта на фронте — это выполнить текущую задачу. Убить того немца, который сейчас целится в тебя. Зачистить подвал. Доложить о выполнении. И так — до конца. Конец пока не наступил.
Глава 6. «От Сталинграда до Орла»
1943 год стал переломным. Сашка уже не был тем мальчиком, который боялся первого взрыва. Он стал старшиной, командовал отделением, заработал два «Серпа» и одно ранение — легкое, сквозное, в плечо. Рубцы горели по ночам, предвещая дождь. Но он шел. От Волги к Днепру. От Днепра к Одеру. Мечта трансформировалась в нечто циничное, почти механическое. «Дойти до Берлина и пожать руку тому русскому, который первым водрузит флаг» — так он написал в дневнике.
Вот она, правда наступления: когда ты не ползешь по промерзшей земле под пулями, а идешь в полный рост мимо хуторов, где висят белые флаги. Немцы отступали, но бились отчаянно. Сашка потерял счет убитым им лично. Сначала он считал, потом перестал. После тридцатого человека он почувствовал не гордость, а тошноту. Однажды под Орлом они взяли в плен щуплого фельдфебеля со скрипкой в руках. Тот бормотал по-немецки что-то о Бахе. Сашке он напомнил их деревенского учителя музыки, такого же тощего, с вечно испуганными глазами. «Зачем тебе скрипка на войне?» — спросил Сашка через переводчика. Фельдфебель ответил: «Мечтал играть в Берлинской филармонии. А теперь играю Гимн Гиммлера в окопах. Не надо было развязывать эту войну. Но поздно». В тот вечер Сашка не стал пить трофейный шнапс. Скрипку он припрятал в вещмешок — как напоминание о том, что чужая мечта тоже имеет цену.
Зимой 1943-44 их подразделение участвовало в Корсунь-Шевченковской операции. Окружение огромной немецкой группировки. Сашке запомнилась картина, которую он никогда не хотел бы видеть: тысячи замерзших немецких солдат, пытавшихся прорваться. Они шли колонной прямо на пулеметы, многие без оружия, просто чтобы сдаться в плен. Но приказано было не пропускать. Сашка тогда сидел за пулеметом Максим. И строчил. Строчил, глядя, как падают серые фигуры в снег. После боя он отполз за блиндаж и вырвал. Его мечта в тот момент сжалась до размеров точки: он хотел перестать быть машиной для убийства. Но он не мог. Он должен был.
Дневниковая запись от 15 февраля 1944 года: «Сегодня утром я нашел в полевой сумке убитого немецкого оберста письмо к его жене. Красивым почерком, на хорошей бумаге. Он писал: «Грета, этот город нам не нужен. Но мы выполняем приказ фюрера. Если я не вернусь, пусть наши дети не воюют никогда. Мечтай о мире, Грета. Мечтай о розах в нашем саду». Я закурил и задумался. Что мы, русские, написали бы своим? То же самое. Те же розы. Тот же мир. Чёрт побери, почему мы не могли договориться до войны? Почему мечта одного — уничтожить мечту другого? В этом и есть проклятие человека. Пора понять: на войне нет правых. Есть живые и мертвые. И моя мечта — оказаться среди живых, когда это кончится. Конкретнее некуда».
Освобождение Орла, Курска, Харькова — Сашка шёл по освобожденной земле, видел сожженные деревни, виселицы, братские могилы. Жестокость врага не укладывалась в голове. Мечта снова сменила полярность: «Дойти и задушить. Своими руками. Не из пулемета — руками. Чтобы увидеть страх в их глазах, который они посеяли у нас». Но когда он впервые вступил на немецкую землю — в Восточную Пруссию — в октябре 1944 года, что-то надломилось. Дома были целые, красивые, с черепичными крышами. В садах росли яблони. Гражданские немцы смотрели на него волками, но не нападали. Сашка стоял посреди аккуратной немецкой улочки и чувствовал пустоту. «Мы здесь чужие, — подумал он. — Пусть даже победители. Чужие». Огромная мечта всей войны — взять Берлин — вдруг показалась ему дурацкой авантюрой. Ну возьмешь ты этот город. Ну рухнет свастика. А потом что? Потом вернешься в Горелый Брод, где полдеревни сожжено, где мать — похоронка пришла на отца, да и на него самого приходила дважды (по ошибке). Мечта должна быть не о разрушении, а о созидании. Но созидать пока было нечего.
Глава 7. «Берлин — 45-й. Финал мечты»
Апрель 1945 года. Сашка Морозов, двадцатичетырехлетний старик с седыми висками и тремя орденами на гимнастерке, стоял на опушке леса под Зееловскими высотами. В бинокль он видел Берлин. Город, о котором мечтал почти четыре года. Дымы пожарищ, зенитные снаряды, мечущиеся «рамы» — разведчики. Он слышал гул канонады, который не стихал ни на минуту. И подумал: «Вот он. Берлин. Я дошел». Мечта сбывалась, но почему-то не было радости. Была тяжелая, пьяная усталость и одно желание: чтобы это всё наконец кончилось.
Последний бой Сашки был за мост через Шпрее. Немцы засели в здании какого-то завода, поливали из фаустпатронов. В их группе почти не осталось молодежи — одни ветераны, прошедшие Ржев и Сталинград. Рядом с Сашкой шел лейтенант Володя, двадцатилетний, из училища, — наивный и горячий, как сам Сашка в сорок первом. «Старшина, — крикнул Володя, — как думаешь, успеем к Рейхстагу? Я мечтаю расписаться на стене. Чтоб все видели!» Сашка усмехнулся: «Успеем, лейтенант. Только смотри: когда распишешься, сразу падай на землю. На радости убивают чаще, чем от страха».
Они пошли в атаку. Завод взлетел на воздух — работала наша артиллерия. Сашка бежал через мост, сжимая в руке автомат ППШ. Рядом упал Володя. Пуля в живот — кричал страшно. Сашка не остановился — он уже знал: остановишься, поможешь, и умрете оба. Он добежал до подъезда, выбил дверь гранатой, очередью снял двух немцев, которые закладывали взрывчатку. Третий, усатый фельдфебель, кинул автомат и поднял руки. Глаза — затравленные, серые. Сашка навел ствол ему в лоб. Фельдфебель забормотал: «Kamerad, bitte! Bitte! Kinder!» (Товарищ, пожалуйста! Дети!). Сашка выстрелил? Нет. Он сплюнул, ударил прикладом в челюсть и крикнул: «Вали отсюда, гад! Вали в свою Германию, чтоб она сгорела!» Немец выбежал и попал под огонь своих же — осколки от фаустпатрона разорвали его в клочья. Судьба.
Мост был взят. Сашка сидел на парапете, глядя в мутную воду Шпрее. В ушах звенело. Мимо проходили наши бойцы, кто-то тащил немецкий велосипед, кто-то — бутылки с вином. Город горел. Сашка решил: идти к Рейхстагу он не будет. Не его это. Ему достаточно знать, что он дошел до Берлина. Мечта сбылась буквально: он здесь, на улице этого проклятого города, и он жив. В тот момент его нашел связной и вручил пакет. Из штаба полка. Приказ: старшине Морозову прибыть к знамени для участия в штурме Рейхстага в составе почетного караула. «Не могу, — сказал Сашка. — Ноги не идут. И не хочу». Но приказ есть приказ.
2 мая 1945 года. Сашка стоял у серой, обгорелой стены Рейхстага. Кругом кричали, стреляли в воздух, обнимались незнакомые люди. Кто-то играл на трофейном аккордеоне. Водка лилась рекой. Сашка вынул из кармана немецкий нож — трофейный, с гравировкой «Mein Ehre heißt Treue» (Моя честь зовется верностью). Размахнулся и воткнул его в стену. Потом достал мелок и написал огромными буквами: «Александр Морозов. Горелый Брод. Мечта сбылась. Я выжил». Он постоял минуту. Ветер доносил запах гари и пыли. В сером небе плыли облака, чистые, мирные, словно не было четырех лет ада. Сашка заплакал. В третий раз за войну. Он плакал от облегчения, от боли, от того, что не знал, что делать дальше. Мечта — это страшная вещь. Когда она сбывается, в душе образуется пустота, которую надо снова чем-то заполнять. Заполнять жизнью. А это, наверное, и есть главная трудность.
Заключительная глава (Эпилог)
Лето 1945 года Сашка Морозов встретил не в Берлине, а на перроне вокзала своей областной столицы. Он не поехал в Горелый Брод сразу. Сидел в городе три дня, пил, дрался с каким-то тыловиком, который сказал, что «война была не страшная», и ходил по улицам, пугаясь звуков мотоциклов. Демобилизовали его в июле. На груди — три ордена, медали, нашивки за ранения. В вещмешке — та самая немецкая скрипка, несколько фотографий, дневник в клеенчатой обложке и горсть земли из рейхстага.
Дома его не ждали. Мать умерла от голода в 1943-м — в деревне, которую немцы сожгли дотла. От отца пришло извещение «пропал без вести» еще в 41-м. Деревни Горелый Брод не существовало — пепелище, заросшее полынью и иван-чаем. Сашка постоял на том месте, где было крыльцо, посадил молодую березку и пошел на станцию. Он не знал, куда податься. Мечта кончилась. Осталась реальность: разруха, нужда, необходимость учиться жить без стрельбы.
В 1947 году он осел в Ленинграде. Устроился на завод «Электросила» слесарем. Женился на вдове погибшего товарища — тихой женщине Клавдии, у которой было двое детей. Жили в коммуналке, спали на нарах, но это были мирные нары. Он почти не рассказывал о войне. Только иногда, под Новый год, достав дневник, перечитывал страницу, где его рукой (дрожащей, карандашной) было написано: «Господи, только бы дойти до Берлина живым. Я так хочу увидеть, как рухнет ихняя гадина».
Рухнула. Он дошел. И больше никогда не мечтал. Он просто жил. Вставал в шесть утра, точил детали, пил чай из стакана, учил сына читать. И когда сын, подросший Сашка-младший, спросил: «Пап, а ты о чем мечтал на войне?», он ответил: «Сынок, на войне не мечтают. Там просто стараются не сдохнуть, пока не выполнишь приказ. А настоящая мечта — вот она. Сидеть за столом с семьей и не слышать взрывов. Цени это. И не дай вам Бог пережить то, что пережили мы».
Умер Александр Морозов в 1984 году, за семь лет до распада страны, за которую воевал. Похоронен на кладбище в Ленинграде. На памятнике выбито: «Александр Петрович Морозов. 1921-1984. Участник Великой Отечественной войны. Мечтал и дошел». Внучка, которая приносит цветы каждое 9 мая, не знает, что в архиве хранится та самая тетрадь. И что в ней последняя запись, сделанная в 1979 году: «Война кончилась. А я всё никак не проснусь. Иногда ночью кажется: сейчас крикнут «В ружье!», и надо бежать. Но это просто кошмар. Жизнь — это лучшая награда. Моя мечта сбылась. Я ее воплотил. Пусть внуки живут без мечты о войне. Пусть мечтают о любви, о хлебе, о небе. Только не о войне».
Конец.
Этот роман — дань памяти миллионам «Сашек», чьи мечты были перемолоты окопами, но чья воля выковала Победу. Ни одно имя в этой книге не вымышлено — все они собраны по крупицам из настоящих писем, дневников и историй, что хранятся в семейных архивах.
