Проза Чужой срок Читать онлайн
Лестница на чердак скрипела так, будто жаловалась на каждый шаг. Десятилетний Колька замер на мгновение, прислушиваясь к тишине старого дома. Бабушка ушла в город до вечера, отец пропадал на лесопилке, и летние каникулы тянулись бесконечной, липкой скукой.
Чердак пах пылью, сушеными травами и чем-то ещё — неуловимым, заставляющим ноздри трепетать. Колька часто лазил сюда раньше, но сегодня заметил то, чего не видел прежде: в дальнем углу, за рассохшимся сундуком, лежала небольшая тетрадь в коленкоровом переплёте.
Дневник деда.
Бумага пожелтела, чернила кое-где выцвели, но почерк был чётким, почти каллиграфическим. Первые страницы — обычные хозяйственные записи, цены на гвозди, заметки о погоде. Но с середины тетради записи менялись.
«14 августа 1954 года. Сегодня Мите приснился лес. Тот самый сон — будто он идёт между сосен, а ветки сами расступаются. Я запретил ему даже думать об этом. Отец в 1924-м говорил то же самое. И мне в 44-м снилось. Но Митя — внук, он должен быть умнее.»
Колька нахмурился. Какой сон? Почему дед пишет об этом так, будто речь о заразной болезни?
«17 августа. Митя ушёл в лес на рассвете. Говорит, его звали. Вернулся через три часа, ничего не помнит. Я проверил — на руке, у самого запястья, тонкий порез. Как тогда у меня. Как у отца. Срок подходит — тридцать лет ровно.»
Мальчик не заметил, как перестал дышать. Тридцать лет. Если дед писал это в пятьдесят четвёртом, то следующим должен быть восемьдесят четвёртый. А сейчас — июль тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого.
«25 августа. Митя перестал выходить к ужину. Сидит в своей комнате, смотрит в окно на лес. Вчера я спросил, что он там видит. Ответил: „Тропу. Она всё ближе“. Когда я был в его возрасте, мне казалось, что по ночам кто-то обходит дом. Отец говорил, что слышал шаги на крыше. Все мы слышали. Все, кому осталось ждать недолго.»
Колька облизнул пересохшие губы. На крыше над его головой кто-то — или что-то — словно услышав мысли о себе, сделало медленный, тяжёлый шаг. Мальчик замер, вцепившись в дневник. Тишина. Наверное, старая черепица осела от жары.
Он перевернул ещё несколько страниц. Почерк деда становился торопливее, буквы скатывались вниз.
«…он сказал, что больше не боится. Сказал, что понял — это всегда был только первый. Остальные — тени. Тот, кто приходит, ищет не тело. Он ищет, кто смотрит. В ночь перед уходом Митя спросил: «Дед, а ты помнишь, как зовут того мальчика, который жил в этой комнате до тебя?» Я не помнил. Я никогда не задумывался, что до меня здесь кто-то был. А теперь думаю — может, и не был. Может, всё начинается с того, кто слышит шаги. И кончается тем, кто перестаёт помнить своё имя.»
Запись обрывалась. Дальше — чистые листы, только на последней странице, в самом низу, дед вывел дрожащей рукой:
«Мите двенадцать. Ему осталась неделя. Я попробую увести его в город, далеко от леса. Но боюсь, лес уже у него внутри. Если ты читаешь это — посмотри на свою левую руку. Ты уже видел этот порез? Ты помнишь, когда он появился?»
Колька медленно, почти не дыша, повернул левое запястье.
Тонкая, едва заметная полоска — старая царапина, о которой он и думать забыл. Не помнил, где получил. Не помнил, когда. Она была всегда. Сколько он себя помнил.
Шаги на крыше повторились. Теперь ближе. И уже не один шаг — кто-то неторопливо шёл от конька к слуховому окну, прямо над головой Кольки.
Снизу, из пустого дома, донёсся звук открываемой двери. Но бабушка должна была вернуться только через три часа. А отец никогда не захлопывал дверь так тихо.
Колька вдруг понял, что не может вспомнить, как звали прадеда. И как звали того мальчика, в комнате которого он спал каждую ночь. И почему все семейные фотографии начинались только с деда, а раньше — будто провал, будто кто-то аккуратно вырезал из памяти целые жизни.
Он сидел на чердаке в доме у леса, сжимая в руках дневник, и слышал, как по лестнице медленно, очень медленно поднимаются шаги. И не мог закричать, потому что вдруг забыл своё имя.
На секунду. Всего на секунду. Но шаги не остановились.
