Короткая проза «Дождь в аптеке.Историческая зарисовка»
Аптека помещалась в угловом доме, на тихой улице, где даже днём не было слышно ничего, кроме шагов почтальона да вороньего грая. Снаружи висела вывеска с потускневшей позолотой: «Провизор Г. И. Левинсон. Лекарства и минеральные воды». Дверь скрипела, как непрошеный гость, и отворялась с трудом, потому что нижний край её распух от осенней сырости.
Внутри пахло йодоформом, сушёной мятой и той особой пылью, что бывает только в казённых помещениях, где никто никогда не зажигает свечи по-настоящему. Невысокие шкафы из тёмного дуба с решётчатыми дверцами тянулись вдоль стен. На полках теснились пузырьки с жёлтыми, зелёными и красными жидкостями — их этикетки давно уже никто не разбирал, но провизор помнил каждую наизусть, потому что другого занятия у него не осталось.
Сам провизор, Григорий Исаевич, сидел за конторкой в поношенном сюртуке, который лоснился на локтях. Он был человек сорока с лишним лет, с бакенбардами, какие носили двадцать лет назад, и бесконечно усталыми глазами человека, который давно перестал ждать от жизни чего-нибудь хорошего. Перед ним лежала раскрытая книга рецептов — толстая, в клеёнчатом переплёте, с разводами от пролитых настоек. За окном моросило. Казалось, что и дождь за стёклами был такой же усталый, как этот человек, как эта комната, как весь этот уездный город, который мирно спал в своих грязных переулках, ничего не требуя от будущего.
Дверь взвизгнула.
Вошедшая была молода, лет двадцати трёх, не больше, и вся дрожала. Пальто на ней было явно не по сезону — тонкое, драповое, с продранным воротом. Капоры тогда уже не носили, но на ней был именно капор, завязанный под подбородком бантом, отчего лицо её казалось совсем детским, испуганным. На руках она держала что-то свёрнутое в платок, и это «что-то» издало тихий, но тяжёлый звук — не плач даже, а стон, какой бывает у маленьких, когда они уже и плакать разучились от жара.
— Бога ради, — сказала она, и голос её сорвался. — Лекарство. Ребёнку моему, четвёртый день температура, доктор уездный за тридевять земель, а у меня… у меня…
Она не договорила, потому что губы её задрожали. Дрожали и руки, в которых лежало это тощее, разгорячённое существо, запелёнутое в дешёвую байку. Ребёнок не кричал — он только ровно и часто дышал, и в этом дыхании слышалась такая сухая, пустынная жара, что Григорий Исаевич сразу понял: это не кашель и не насморк. Это что-то серьёзное. Вероятно, дизентерия, а может быть, и воспаление лёгких — по погоде самое время.
— Вы бы к фельдшеру, — сказал он, не поднимаясь, и голос его прозвучал глуше, чем ему хотелось. — Фельдшер Волков принимает на Земской улице, у него есть хинин и…
— Он пьян, — перебила она, и в этом слове «пьян» было столько тоски, что можно было не прибавлять больше ничего. — Я вчера ходила. Он спит на лавке, и от него… от него нельзя. Умоляю вас. Я заплачу, у меня есть, — она торопливо расстегнула пальто и стала шарить на груди, где на тесёмке висел тощий холщовый мешочек. — Вот. Возьмите всё, только дайте лекарство. На что-нибудь. От жара. От боли.
Григорий Исаевич посмотрел на ребёнка. Потом на её руки — тонкие, с обкусанными ногтями, с красными от холода и волнения пальцами. Потом — на мешочек, который она протягивала ему даже не глядя, точно деньги эти были теперь мусором, пылью, в сравнении с тем, что лежало у неё на руках.
— По закону я не имею права отпускать лекарства без рецепта, — сказал он и сам почувствовал, как глупо это звучит. И как бессмысленно. И как противно его собственному внутреннему нутру, которое бунтовало против этой казённой фразы, но привычка брала своё. Тридцать лет привычки: пузырьки по полочкам, весы под стеклом, книга рецептов, где всё записано в строгом порядке, и над всем этим — жёлтый параграф закона, висящий над головой как та самая лампа под зелёным колпаком, которая чадит и коптит, но гаснуть не смеет.
Она опустила руки. Мешочек повис на тесёмке.
— Господи, — сказала она очень тихо, и Григорий Исаевич увидел, как по её щеке покатилась слеза. Она не вытерла её. Она только прижала ребёнка крепче, так, что больное тельце невольно дёрнулось и снова застонало, но уже тише — слабее, чем минуту назад.
Молчание затягивалось. В этой тишине слышно было, как за стеной кто-то — вероятно, помощник провизора, молодой человек с усиками и томным взглядом, — перебирал пузырьки и насвистывал сквозь зубы польку из модной оперетки. Слышно было, как шипит и накаляется керосиновая лампа. И слышно было — вот это было самое страшное — как тяжело и безрадостно дышит на её руках что-то маленькое, свёрнутое в байковое одеяло.
Григорий Исаевич встал.
Это вышло не сразу — колено затекло, и он крякнул, опираясь о конторку, как старик, хотя стариком он себя не считал. Прошёл к дальнему шкафу, отворил дверцу, и стекло звякнуло жалобно, по-осеннему. Пальцы его пробежали по полкам, узнавая каждую склянку на ощупь: вот настойка валерианы — не то, вот эти капли — слабовато. Он знал эту женщину: Мария Савишна, вдова титулярного советника, что получала пенсию двенадцать рублей в месяц и снимала комнату у дьякона на Полевой улице. Знать её — не значит знакомиться. В уездном городе всех знаешь по пузырькам, по рецептам, по тому, как дрожат руки у кассы.
Он взял флакон с горькой настойкой, потом шафран, потом что-то ещё, такое, что в книге рецептов называлось сложным латинским именем, а в просторечии не называлось вовсе. Ссыпал. Смешал. Запахло полынью, чем-то острым и тёплым, как печное тепло. Всё это он проделал с тщательностью, даже с некоторой медлительностью, потому что спешить в таком деле нельзя — ошибёшься, и тогда…
Она смотрела на его руки. Смотрела так, будто от этих рук, от того, как они отмеряют порошки, зависит сейчас всё на свете. Ребёнок на её руках затих — то ли уснул, то ли провалился в то тяжёлое, душное забытьё, из которого выходят либо к выздоровлению, либо к концу.
— Вот, — сказал Григорий Исаевич, ставя перед ней пузырёк из тёмного стекла. На этикетке он успел нацарапать пером: «По 1 чайной ложке через 3 часа». — Это от жара. Только вы… — Он помолчал, подбирая слова, которых не было. — Вы бы послали за доктором всё-таки. Хоть в уезд. Хоть верхом.
Она взяла пузырёк — бережно, как берут причастие. Мешочек с деньгами она положила на конторку, и Григорий Исаевич, увидев, как трудно ей было расстаться с этой тряпицей, вдруг сказал:
— Не надо.
Она подняла глаза. В её взгляде было что-то такое, отчего он сразу отвернулся и начал поправлять зачем-то весы на столе.
— Я потом… — сказал он невнятно. — Запишу в долг. Принесёте, когда… когда в следующий раз.
«Следующий раз» повисло в воздухе. Оба поняли, что «следующий раз» может и не наступить. Не потому, что женщина не придёт — а потому, что, может быть, и приходить будет уже незачем.
Она сунула пузырёк в карман пальто, заботливо, глубоко, и поправила одеяло на ребёнке, и вдруг — не к месту, не ко времени — улыбнулась. Улыбка была короткая, дрожащая, но в ней мелькнуло что-то от тех двадцати трёх лет, которые она носила в себе, как носят нетронутый билет на давно ушедший поезд.
Скрипнула дверь. Моросило по-прежнему.
За стеной помощник провизора засвистел громче. Григорий Исаевич стоял у окна и смотрел, как она переходит улицу, прижимая к груди свою драгоценную, тощую, умирающую ношу. Придерживая одной рукой мешочек с деньгами, который она машинально зажала в кулаке, хотя платить уже было не нужно.
Потом он сел на своё место, надел очки в серебряной оправе и раскрыл книгу рецептов на том месте, где остановился. Но читать не стал.
Он смотрел на мокрый подоконник, на запотевшее стекло, на след от её пальца, оставшийся на прилавке. И молчал.
Лампа под зелёным абажуром коптила. Часы на стене, старые, хриплые, начали бить что-то невнятное — то ли семь, то ли восемь, то ли напоминание о том, что время течёт, а провизору Григорию Исаевичу Левинсону тридцать лет, и сорок, и всю ночь напролёт — ничего он не изменит, не отмерит, не спасёт.
Дождь за окном всё шёл. Только шёл он теперь как-то иначе — тяжело, вперебой, и в стёкла колотились осенние, дохлые мухи, которым тоже никакой аптекарь уже не помог бы.
