Пролог
Читать онлайн книгу ужасов про ведьму Салемская скрижаль. Вы возьмёте в руки эту историю, и в первую же ночь после прочтения ваше сердце забьётся быстрее — не потому, что вы испугаетесь темноты, а потому что вы вспомните. Вы вспомните, что в комнате кто-то есть, хотя вы заперли все двери. Вы услышите скрежет половиц в пустом коридоре и шепот, который не сможете разобрать, но он будет становиться всё ближе. Вы прочтёте о реальных событиях, случившихся в октябре 1692 года в городе Салем, Массачусетс, и эти строки заставят вас вздрагивать от каждого шороха, оглядываться через плечо, чувствовать ледяное прикосновение к спине там, где никого нет. Ваш пульс участится, дыхание перехватит, но вы не сможете оторваться — потому что самое страшное заключается не в выдумке, а в том, что эта история случилась на самом деле. И вы ещё не знаете главного: некоторые тени никогда не исчезают. Они только ждут, чтобы вы прочитали их имя.
Вступление. Основано на реальных событиях
То, что вы собираетесь прочесть, не является плодом больного воображения. Эта история началась холодным утром 12 октября 1692 года в небольшом поселении Салем-Виллидж, провинция Массачусетс-Бэй. Именно там, на болотистых землях между лесом и несколькими десятками фермерских домов, произошла цепь событий, официально зафиксированных в судебных протоколах колонии, а затем — на долгие столетия — похороненных в пыльных архивах графства Эссекс.
В центре этих событий оказалась женщина по имени Марта Кори — шестидесятидвухлетняя вдова, владелица клочка земли на окраине поселения. Её обвинили в колдовстве. Но не забавные россказни о полётах на мётлах и кошках-прислужницах стоят за этим делом. Реальность оказалась куда страшнее. Из показаний восьми свидетеней, включая четырнадцатилетнюю Энн Путнам и семнадцатилетнюю Мерси Льюис, следовало, что Марта являлась к своим жертвам по ночам, садилась на грудь и душила их, пока те не начинали задыхаться в собственном крике. Её описывали как сгорбленную фигуру с глазами, которые «светились в темноте, как угли догорающего костра».
Но самое пугающее открылось позже, когда судья Джон Хоторн начал допрос. Марта призналась не в том, чего от неё ждали. Она заговорила о «том, кто пришёл до неё» — о существе, поселившемся в местных лесах задолго до основания колонии. Её показания были настолько чудовищными, что судья приказал запечатать протоколы. Лишь в 1867 году они случайно вскрылись при разборе архива и тут же исчезли — кто-то выкрал оригиналы. Но копии, сделанные дрожащей рукой секретаря суда, сохранились в частном собрании. Я нашёл их шесть месяцев назад в подвале дома на Салем-стрит, 27, между прогнившими половицами и стеной, заложенной кирпичом вручную. Этот рассказ — моя попытка осмыслить то, что я увидел в тех бумагах. Имена действующих лиц восстановлены по церковным книгам прихода Салем-Таун. Томас Патнэм, Энтони Чивер, Джордж Джейкобс-старший, преподобный Сэмюэл Пэррис — все эти люди существовали. Всё, что описано далее, подтверждается хотя бы двумя независимыми свидетельскими показаниями. Страх, который вы испытаете, читая эти строки, имеет реальную основу. Вопрос только в том, насколько вы готовы узнать правду.
Глава первая. Гнилой месяц
Октябрь 1692 года выдался холодным даже по меркам Массачусетса. Местные старики, видавшие дюжину зим, пожимали головами: такого раннего мороза не помнили даже те, кто ещё застал Великую метель 1657 года. С одиннадцатого числа на деревья опустился густой туман, который не рассеивался даже в полдень. Люди говорили, что болота дышат. На самом деле болота всегда дышали — гнилым, прелым запахом разлагающихся трав и стоячей воды, но в том году воздух приобрёл сладковатый, тошнотворный оттенок, словно кто-то огромный и давно мёртвый переворачивался под землёй, выпуская на поверхность вековые испарения.
Марта Кори жила на самой окраине Салем-Виллидж, в хижине, которую её покойный муж Уильям срубил ещё в шестьдесят третьем. От ближайшего соседа — семьи Уайлсов — её отделяли почти две мили леса и заброшенное пастбище, где даже скот боялся пастись после того, как у Джона Уайлса исчезли три овцы, а на четвёртой нашли странные раны — не от волчьих зубов, а будто от пальцев, длинных и цепких, сжавших животное так сильно, что сломали хребет.
Марта не жаловалась на одиночество. Шестидесяти двух лет от роду, с руками, которые помнили каждую мозоль от веретена и мотыги, она давно привыкла к тому, что люди обходят её дом стороной. Ходили слухи — и не без оснований — что от вдовы Кори лучше держаться подальше. Не потому, что она была злой. Просто однажды, ровно два года назад, её навестила дочь Элизабет, приехавшая из Бостона. Элизабет осталась на ночь. Утром Марта проснулась от истошного крика — дочь стояла посреди комнаты, тряслась всем телом и указывала на угол у печи. «Матушка, там кто-то стоял», — шептала она. «Там женщина с лицом, похожим на кору. Я видела её. Она смотрела на меня, пока ты спала. Она гладила твои волосы, матушка». Марта перекрестилась и сказала, что дочери померещилось со страху. Но та в тот же день уехала обратно в Бостон и, по словам соседей, больше никогда не ночевала в доме матери, а спустя полгода умерла от «лихорадки», которая началась внезапно и убила её за три дня, оставив тело в коричневых пятнах, словно от гниения заживо.
С тех пор Марта Кори жила одна. Изредка к ней захаживала Грейс Хаббард — нищенка, юродивая, которую в поселении считали блаженной. Грейс не боялась Марту. «Старая карга старой карге не помеха», — говаривала она, усаживаясь на порог и требуя хлеба с мёдом. Марта давала. И, как ни странно, именно Грейс оказалась единственной, кто знал правду об Элизабет.
— Ты её видела, да? — спросила как-то Грейс, глядя в угол у печи. Марта молчала. — Видела, до чего они довели твою девочку. Не люди. Нечисть. То, что живёт в лесу. Оно приходит к тем, кто одинок, Марта. Оно садится на грудь по ночам и шепчет. Твоя дочь слышала, о чём оно шепчет?
Марта тогда впервые заплакала при посторонней. Слёзы текли по морщинистым щекам, падали на грязный передник, и Грейс, странная, вечно ухмыляющаяся Грейс вдруг замолчала и прижала грязный палец к губам.
— Не плачь, — сказала она. — Оно любит страх. Когда боишься, оно становится сильнее. А ты не бойся. Ты уже старая, Марта. Тебе бояться нечего.
Но Марта боялась. Боялась каждую ночь, когда туман подступал к самому порогу, а в печи трещали дрова, отбрасывая на стены тени, которые двигались не так, как нужно. Боялась звуков, доносившихся из леса — не воя, не крика, а странного ритмичного постукивания, словно кто-то большим костяным пальцем выбивал дробь по стволам деревьев. Боялась просыпаться в три часа ночи — час ведьм, как называли его в колонии — и чувствовать, что воздух в комнате стал тяжёлым, вязким, будто кто-то невидимый дышит прямо в лицо, обдавая гнильцой и сырой землёй.
А в ту ночь, на одиннадцатое октября, когда она в который раз не могла заснуть, она услышала шаги на крыльце. Шаги были слишком медленными для человека. Кто-то — или что-то — поднимался по трём ступеням, ведущим к двери, с такой осторожностью, словно знало, что каждое движение может выдать его присутствие. Шаг. Пауза. Шаг. Марта замерла, натянув одеяло до подбородка. В щели под дверью она увидела слабое свечение — не от луны, потому что небо было затянуто тучами, а от чего-то болотного, зеленоватого, как гнилушки, которые иногда находят в лесу.
Дверь не открылась. Вместо этого в щель просунулось что-то тонкое, длинное, похожее на корень или на высохший палец. Оно пошевелилось, словно пробуя воздух, а затем исчезло. И тут же начался шепот. Голос был не мужским и не женским — старым, таким старым, что казалось, сама земля говорит на языке, забытом людьми ещё до того, как первые колонисты высадились в Плимуте.
«Марта», — прошептал голос. «Марта, отвори. Я пришёл договориться».
Она не открыла. Вместо этого она прошептала молитву — ту самую, которой научила её мать, ту самую, которую она шептала над колыбелью Элизабет. И голос замолк. Свечение под дверью погасло. Шаги спустились с крыльца и растворились в тумане.
Утром Марта вышла на крыльцо и увидела на первой ступени отпечаток. Не след босой ноги, не след обутой. Отпечаток был длинным, узким, с пятью глубокими вмятинами там, где должны быть пальцы — но между пальцами остались следы перепонок, как у лягушки или у утопленника, пролежавшего в воде слишком долго. Марта сгребла отпечаток землёй, но земля не взяла след — он отпечатался в грязи так глубоко, словно его выжег кто-то раскалённым железом.
В тот же день она пошла к преподобному Пэррису. Сэмюэл Пэррис встретил её на пороге своего дома, настороженно оглядывая фигуру старой женщины, закутанной в потрёпанный плащ.
— Отец Сэмюэл, — начала Марта, — ко мне приходят по ночам. Оно хочет войти.
— О ком ты говоришь, сестра Марта? — спросил Пэррис, хотя в его глазах уже зажёгся знакомый огонёк — огонёк того, кто видел одержимость и больше не верит ничьим словам.
— Не знаю. Но оно говорило со мной. Оно знает моё имя.
Пэррис помолчал. Он был умным человеком, слишком умным для этой глухомани, и в его голове уже складывалась картина — одинокая вдова, дочь умерла при странных обстоятельствах, деревенские сплетни, слухи о колдовстве, гулявшие по поселению последние два года. Он видел, к чему это ведёт. Он видел это в феврале, когда странные припадки начались у Бетти Пэррис, его собственной дочери, и у Абигайль Уильямс. Он видел это в марте, когда арестовали первую «ведьму» — Титубу. С тех пор прошло восемь месяцев, и поселение превратилось в осиное гнездо, где каждое слово, каждый неверный взгляд мог стать причиной обвинения.
— Сестра Марта, — сказал Пэррис осторожно, — тебе не кажется, что лучше держать такие речи при себе? Люди и так напуганы. Если кто услышит, что ты говоришь о ночных голосах, они решат, что с тобой что-то не так.
Марта посмотрела ему в глаза — и на миг Пэррису показалось, что в её зрачках отразилось что-то такое, что не имеет отношения к свету дня. Тьма, но не та тьма, которую он знал по проповедям. Живая, шевелящаяся тьма.
— Отец Сэмюэл, — сказала она медленно, — оно не уйдёт. Вы понимаете? Я видела отпечаток. У него перепонки на ногах. Оно живёт в болоте. Уже давно.
— Оставь, — отрезал Пэррис и захлопнул дверь.
Ночью того же дня, двенадцатого октября, начались припадки. Сначала у Мерси Льюис, племянницы Томаса Патнэма. Девочка ужинала вместе с семьёй, когда внезапно откинулась на спинку стула и закатила глаза так, что стали видны одни белки. Томас, высокий мужчина с тяжёлой челюстью, решил, что Мерси подавилась, подбежал к ней, встряхнул за плечи — и тогда девочка заговорила. Но голос был не её. Голос был старым, скрипучим, похожим на треск сучьев в костре.
«Томас Патнэм», — произнёс голос из горла Мерси. «Томас Патнэм, ты отнял у меня землю в шестьдесят восьмом. Заплатишь».
Томас отшатнулся, словно его ударили. Он вспомнил — в шестьдесят восьмом он действительно купил участок, который раньше принадлежал семье Кори, когда Уильям, муж Марты, задолжал ему деньги. Но Уильям тогда согласился. Никто ничего не отнимал.
«Заплатишь», — повторила Мерси, и её тело выгнулось дугой, опираясь только на пятки и затылок. Позвоночник трещал так, будто ломался, но девочка не чувствовала боли. Или чувствовала — просто крик застревал в горле, потому что голос, который говорил через неё, не нуждался в криках.
В ту же ночь припадок случился с Энн Путнам, младшей дочерью Томаса. Ей было четырнадцать. Энн бегала по комнате, билась головой о косяки и выкрикивала имена — Марта Кори, Марта Кори, Марта Кори. А потом упала на пол и, сотрясаясь в конвульсиях, прошептала одно-единственное слово, от которого у присутствовавших кровь застыла в жилах:
«Подпол».
Томас Патнэм взял фонарь и спустился в подпол своего дома. Подпол был сырым, глиняным, пахло мышами и прелыми овощами. В дальнем углу он нашёл то, чего там быть не могло — кусок старой, гниющей ткани, привязанный к стропилу. И завёрнутое в ткань — вещь, от которой у Томаса помутилось в глазах. Маленький деревянный ящик, окованный железом, внутри которого лежало несколько волос, чёрных, как вороново крыло, и записка, написанная на неизвестном языке. Но буквы складывались в знакомое имя: Элизабет Кори.
Он не сказал об этом ни слова. Вместо этого на рассвете он отправился к судье Джону Хоторну. И к вечеру того же дня у вдовы Марты Кори стучали в дверь четыре вооружённых констебля с ордером на арест.
«Марта Кори, вы обвиняетесь в колдовстве, в сношениях с дьяволом и в причинении телесных повреждений Мерси Льюис и Энн Путнам», — зачитал старший, мужчина по имени Джордж Лок. Марта стояла на пороге, сгорбленная, в рубахе, заляпанной печной сажей, и смотрела на них без страха. Её глаза — те самые, которые, по словам Мерси, светились в темноте — сейчас были тусклыми, как у старой, смертельно уставшей лошади.
— Я не колдунья, — сказала Марта. — Но то, что вы ищете, вы найдёте. И вы пожалеете об этом.
Она не сопротивлялась, когда констебли надели на неё кандалы и поволокли к телеге. Уже садясь, она обернулась и посмотрела на лес. На опушке стояла фигура. Тонкая, высокая, покрытая какой-то корой или наростами, и вместо лица — ничего, кроме щелей, из которых сочился зелёный свет. Фигура подняла руку — длинную палкообразную руку с перепончатыми пальцами — и помахала Марте. Или не Марте. Тому месту, куда её увозили.
Потому что теперь дом Марты Кори был пуст. И ничто не мешало тому, кто ждал на опушке, войти внутрь, когда стемнеет.
Глава вторая. Признание в темноте
Тюрьма Салема, если это здание вообще можно было назвать тюрьмой, представляла собой сырой каменный сарай, прилепленный к задней стене дома судьи Хоторна. Кирпичи, сложенные второпях ещё в семьдесят девятом, покрылись зелёным мхом, который рос даже зимой — так высоко стояли грунтовые воды. Внутри было три камеры: две общие для мужчин и женщин и одна «особая», которая использовалась для самых опасных заключённых или для тех, за кого родственники готовы были платить. Марту Кори поместили в особую — не из уважения, а потому, что судья Хоторн лично распорядился изолировать её от других обвиняемых в колдовстве. Он боялся, что она сможет договориться с ними. Или что они смогут договориться с ней.
Первые два дня Марта молчала. Сидела на деревянной скамье, покрытой соломой, которая давно превратилась в труху, смотрела в одну точку на противоположной стене и не реагировала ни на тюремщика, ни на священника, которого прислал Пэррис для «душеспасительных бесед». Священника звали Джон Хейл, он был известен своей мягкостью и учёностью, но Марта смотрела на него так, будто видела призрака.
— Сестра Марта, — начал Хейл, присаживаясь на табурет перед решёткой. — Я здесь, чтобы помочь вам очистить душу. Если вы сознаетесь в содеянном, церковь будет молиться за вас. Возможно, суд смягчит приговор.
Марта повернула голову. Её шея заскрипела, как несмазанная петля.
— В чём сознаться-то, отец Хейл? В том, что я старая и одинокая? В том, что дочь моя померла, и никто не пришёл на похороны, кроме нищей Грейс? В том, что соседи сторонятся меня двадцать лет, потому что муж мой был гордый и языком молол лишнее? Это колдовство, по-вашему?
Хейл вздохнул. Он уже слышал подобное от Титубы и от Сары Гуд. Они тоже сначала отрицали. Потом — под давлением, под угрозой виселицы — признавались. Кого-то даже помиловали за чистосердечное раскаяние. Но Марта была другой. В ней не было злобы, но и смирения не было. Была усталость. Такая глубокая, что Хейлу стало не по себе.
— Мерси Льюис показала под присягой, — сказал он осторожно, — что вы являлись к ней в образе птицы. Чёрной птицы, которая клевала ей лицо. Энн Путнам показала, что вы душили её во сне. Она проснулась с синяками на шее, сестра Марта. Синяки осматривал врач. Они не могли появиться сами собой.
— А вы знаете, что такое сонный паралич, отец Хейл? — спросила Марта. — Встарь его называли «ведьмин верх». Человек просыпается, но не может пошевелиться, и ему кажется, что на груди кто-то сидит. Это случается с каждым, кто много боится. А ваши девочки только и делают, что боятся. Вы же сами поселили в них этот страх проповедями о дьяволе, который рыщет, как лев, ищущий, кого поглотить.
Хейл поджал губы. Ему не понравилось, что старая женщина цитирует Писание — и цитирует верно.
— Вы отрицаете, что знакомы с дьяволом? — спросил он прямо.
— Я отрицаю, что знаю дьявола в лицо, — ответила Марта. — Но то, что живёт в лесу, отец Хейл, это не дьявол. Это хуже. Дьявол — падший ангел, он из нашей веры, от Бога отпал, но всё же Бога помнит. А то, что приходит по ночам к одиноким… оно не помнит ни Бога, ни дьявола. Оно помнит только тьму, которая была до всего.
Хейл поёжился. В камере было холодно, сыро, и вдруг ему показалось, что температура упала ещё на несколько градусов. Он посмотрел на свечу, которую держал в руке. Огонь не дрожал — он изменил цвет. Стал зелёным, болотным, и от него потянуло гнилым запахом, который Хейл знал по кладбищам, когда вскрывают старые могилы.
— Что это? — прошептал он, поднимаясь.
Марта покачала головой.
— Оно чувствует, когда говорят о нём. Вы пришли сюда с мыслью о дьяволе, отец Хейл. А оно не дьявол. Но оно приходит, когда о нём молчат. И когда говорят. Ему всё равно. Ему главное — чтобы его имени касались. Даже в мыслях.
Хейл выбежал из камеры. Он не вернулся на следующий день. Вместо него пришёл судья Хоторн.
Джон Хоторн был человеком действия. Ростом под два метра, с руками кузнеца и лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Он лично допрашивал всех обвиняемых в колдовстве с марта месяца, и к октябрю ни одна ведьма не устояла перед его натиском. Он знал, когда давить, когда молчать, когда внезапно закричать на допрашиваемого, чтобы сломать его волю. С Мартой Кори он собирался применить другую тактику.
— Я прочитал показания вашей дочери, — сказал Хоторн, разворачивая свиток. — Те показания, которые она дала за год до смерти. В Бостонском суде. Она обвиняла вас в том, что вы пытались отравить её мужа.
Марта вздрогнула. Впервые за три дня.
— Элизабет была больна, — прошептала она. — У неё началось помутнение рассудка после родов. Она никого не узнавала, даже собственного ребёнка. Её муж, Исайя, запер её в подвале и кормил через щель. Я ничего не травила.
— Но она назвала ваше имя. В суде. Под присягой. И её муж подтвердил, что вы приносили в дом пироги с мясом, после которых у Элизабет начались судороги.
— Исайя ненавидел меня, — сказала Марта спокойно. — Он хотел, чтобы я не приближалась к внуку. Он придумал всё это, чтобы отлучить меня от семьи. А потом Элизабет умерла, и он женился на другой. На дочери плотника, молодой. Ей было семнадцать.
Хоторн помолчал. Он не был дураком. Он понимал, что эти показания не стоят бумаги, на которой написаны. Но дело было не в правде. Дело было в том, чтобы напугать Марту настолько, чтобы она призналась в колдовстве, а потом назвала имена сообщников. Тактику «испугать показаниями дочери» он использовал уже трижды, и она работала.
— У нас есть ещё кое-что, — сказал Хоторн, доставая второй свиток. — Обыск в вашем доме. За притолокой двери нашли странный узел. Волосы, кости птиц и пергамент с надписью на неизвестном языке. Что вы скажете?
— Ничего не скажу, — ответила Марта. — Потому что этого там не было. Вы подбросили.
— Как вы смеете?!
— Я старая женщина, судья Хоторн. Мне нечего терять. Вы можете повесить меня, можете сжечь — не всё ли равно? Моя дочь мертва, внук живёт с человеком, который ненавидит моё имя, а тело моё давно просится в землю. Но я скажу вам одну вещь. Только одну. И вы запомните её, когда ночью проснётесь от того, что кто-то сидит на вашей груди.
Хоторн невольно сжал подлокотники кресла.
— То, что вы ищете, — продолжила Марта, — не в моём доме. Не в лесу. Оно в вас самих. Вы привезли его из Англии. Ваши страхи, ваши проповеди о грехе, ваш вечный ужас перед темнотой — вы привезли это на кораблях, и здесь, в этой земле, всё это проросло. Потому что земля здесь древняя. Она помнит то, чего не помните вы. И когда вы насажали свои дома на этом берегу, вы нарушили покой. Оно проснулось. И теперь оно будет приходить к вам каждую ночь, как приходило ко мне. Только я хотя бы знала, как с ним разговаривать. А вы даже имени его не знаете.
После этих слов Хоторн встал и вышел. Он приказал запереть камеру на два замка и сказал тюремщику, что к Марте нельзя никого пускать — ни священников, ни адвокатов. Он вернулся в свой кабинет, сел писать отчёт губернатору, но рука дрожала. Он перечитал последние слова Марты. «Вы даже имени его не знаете».
В ту же ночь у судьи Хоторна случился припадок.
Жена нашла его на полу спальни. Он лежал на спине, глаза открыты, рот судорожно открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы. На груди — никаких следов, но сам Джон Хоторн потом рассказывал (когда смог говорить), что ему снилось, как кто-то сидит на нём. Тяжёлый, как бревно, покрытый корой и слизью, с лицом, в котором угадываются черты его собственной матери, умершей десять лет назад. Голос, который шептал на ухо: «Ты осудил невиновную. Теперь ты будешь моим».
На следующий день Хоторн, бледный, с мешками под глазами, вошёл в камеру Марты и сказал:
— Если ты признаешься, я обещаю тебе быструю смерть. Через повешенье, а не через огонь.
Марта Кори улыбнулась. Это была такая страшная улыбка — на высохшем лице, с редкими чёрными зубами, — что Хоторн сделал шаг назад.
— Судья, — сказала она. — Вы уже мои. Все вы. С того момента, как произнесли вслух моё обвинение, вы вошли в круг. Теперь оно будет приходить к вам каждую ночь. Не ко мне. К вам. Потому что я умираю, а вам жить. И оно любит живых, знаете? Оно питается страхом. Вашим страхом. А умирающим не страшно. Мы слишком устали, чтобы бояться.
— Признавайся! — закричал Хоторн, теряя самообладание.
— Хорошо, — сказала Марта. — Я признаюсь. В чём именно?
— В том, что ты ведьма! Что ты заключила договор с дьяволом!
— Если вы хотите, чтобы я сказала это, я скажу, — пожала плечами Марта. — Да. Я ведьма. Я летала по ночам в лес. Я кормила змей своим молоком. Я проклинала скот соседей. Всё, что угодно. Но вы знаете правду, судья Хоторн. Вы знаете её, когда просыпаетесь в три часа ночи и чувствуете, что кто-то дышит вам в затылок. Правда в том, что я не ведьма. И что вы убьёте невиновную старуху. И что после моей смерти оно станет сильнее. Потому что оно тоже питается несправедливостью. Справедливость её отпугивает. А несправедливость делает сильнее.
Хоторн вышел. Признание Марты под пытками (официально пытки не применялись, но все знали, что такое «лёгкое давление весами» и «усиленное стояние») было записано, подписано крестиком и приобщено к делу. В протоколе значилось: «Марта Кори созналась в колдовстве, нападении на Энн Путнам и Мерси Льюис, а также в том, что её дочь Элизабет умерла от «порчи», насланной на неё по наущению дьявола». Через три дня должен был состояться суд. Ещё через день — казнь.
В ту ночь в камеру к Марте пробралась Грейс Хаббард. Как юродивая обошла охранников, никто не знает. Может, её не замечали, привыкнув к тому, что полоумная бродит где хочет. Может, заплатила последними грошами. Она села на пол перед решёткой и заплакала.
— Марта, ты зря взяла на себя их грехи, — сказала Грейс. — Ты зря согласилась.
— А у меня был выбор? — ответила Марта. — Если бы я не призналась, они пытали бы меня неделями. Сначала руки вывихнут, потом ноги, потом прижгут пятки. Я старая, Грейс. Я не выдержу.
— Но ты ведь не ведьма, Марта. Ты просто знала язык леса. Ты просто слышала его. Как я.
Марта посмотрела на Грейс. Впервые за много дней в её глазах появилась теплота.
— Ты знаешь, что будет после моей смерти? — спросила она шёпотом.
— Знаю, — кивнула Грейс. — Оно войдёт в пустой дом. И поселится там. И будет ждать. Оно терпеливое, Марта. Оно умеет ждать.
— Не дай ему войти, — попросила Марта. — Сожги дом. Пусть он сгорит дотла. Оно не любит огонь.
Грейс покачала головой.
— Я не смогу, Марта. Оно уже вошло. Пока ты сидела здесь, оно вошло. Я видела свет в окнах твоего дома прошлой ночью. А внутри никого не было.
Марта закрыла глаза. Её губы зашевелились в беззвучной молитве. Когда Грейс уходила, она обернулась. Сквозь щель в двери особой камеры она увидела странное — пол камеры Марты был усыпан сухими дубовыми листьями, хотя вокруг была только каменная кладка и солома, и никакой дуб не рос ближе чем в миле от тюрьмы.
Глава третья. Галдёж и тишина
Суд над Мартой Кори состоялся утром 19 октября 1692 года. Небо было чистым, холодным, того особенного осеннего синего цвета, который в Новой Англии называют «индейским летом». Листья ещё не все облетели, и ветер гонял по земле рыжие кленовые листья, которые шуршали под ногами собравшейся у здания суда толпы. Собралось человек восемьдесят — почти всё взрослое население Салем-Виллидж и Салем-Тауна. Люди пришли не из любопытства. Они пришли из страха. Каждый хотел увидеть, как правосудие уничтожит ту, кого они боялись годами, даже не понимая, что именно их пугает.
Зал суда был маленьким, наскоро сколоченным из досок, и в нём едва помещались скамьи для присяжных. Судья Хоторн сидел на возвышении, в чёрной мантии, с лицом серым, как старая простыня. Он не спал четвёртую ночь подряд. Каждую полночь он просыпался от ощущения, что кто-то стоит у изголовья кровати. Жена клялась, что никого нет. Но Хоторн чувствовал дыхание — холодное, болотное, пахнущее тиной и чем-то сладким, как разлагающееся мясо.
Марту ввели в кандалах. К ним добавили ещё и цепь на шею, которая крепилась к железному поясу — чтобы она не могла резко повернуть голову и, как опасались констебли, «околдовать кого-то взглядом». Она шла медленно, волоча тяжёлое железо по дощатому полу. На ней была та же рубаха, что и при аресте — грязная, в пятнах, с дырой на плече, сквозь которую виднелась синюшная кожа старухи.
Первыми давали показания «пострадавшие девочки». Энн Путнам вышла вперёд, и сразу же, как по команде, её тело начало сотрясаться. Она падала на пол, билась в конвульсиях, кричала не своим голосом: «Марта Кори, зачем ты терзаешь меня? Зачем ты кусаешь меня? Зачем ты щипаешь меня?» На её руках действительно появились красные пятна — то ли от укусов насекомых, то ли от того, что она сама себя щипала, готовясь к выступлению. Мерси Льюис вторила ей: «Я вижу её! Она стоит рядом с тобой, судья Хоторн! Чёрная птица сидит на твоём плече!»
Хоторн вздрогнул и непроизвольно провёл рукой по плечу. Там было пусто. Но на секунду ему почудилось что-то холодное и чешуйчатое под пальцами.
Потом вызвали свидетелей. Томас Патнэм рассказал о находке в подполе — о ящике с волосами и запиской. Записку представили суду. На ней было написано что-то на неизвестном языке, но присяжные единогласно решили, что это «заклинание на языке ведьм». Марта посмотрела на листок и покачала головой.
— Это иврит, — сказала она. — Там написано «Шма, Исраэль». Слушай, Израиль. Это молитва. Я учила её от матери, которая была еврейкой, бежавшей из инквизиции. Но вы не знаете, что такое инквизиция, правда? Вы сами — инквизиция. Своя, американская.
В зале пронесся шёпот. Еврейка? Это было новое, ещё более страшное обвинение — не только колдовство, но и связь с народом, который, как знали пуритане, отказался от Христа. Хоторн почувствовал, что нащупал нужную нить.
— Вы признаёте, что молились на чужом языке? — спросил он.
— Я признаю, что моя мать была еврейкой, — ответила Марта. — Её звали Рейчел Леви. Она сгорела на костре в Лиссабоне в 1635 году за то, что тайно соблюдала субботу. Я была тогда ребёнком. Меня выкупил английский купец и привёз сюда. Я вышла замуж за Уильяма Кори и приняла вашу веру. Но ночью, когда никто не видит, я иногда читаю ту молитву, которую мать шептала мне в ухо, когда нас вели к костру. Это всё моё колдовство, судья. Память о мёртвой матери.
В зале стало тихо. Тишина была такой плотной, что слышно было, как потрескивает фитиль масляной лампы на столе Хоторна. А потом закричала Энн Путнам. Она каталась по полу, извиваясь, как змея, и голосом, который не мог принадлежать четырнадцатилетней девочке, закричала:
— Она лжёт! Она лжёт всё! Она служит не мамочке своей и не Богу Израилеву! Она служит Тому, Кто в лесу! Я видела, как она кормила Его кровью своей дочери! Я видела, как стояла на коленях перед чёрным камнем! В лесу, в самой чаще, там, где двое ручьёв сходятся! Там алтарь! Там он ждёт — Тот, кто был до начала!
Марта побледнела. Не от страха — от удивления.
— Откуда ты знаешь про чёрный камень? — спросила она шёпотом. — Этого не знает никто. Даже Грейс не знает.
Энн Путнам перестала биться. Она села на полу, скрестив ноги, и посмотрела на Марту глазами, которые стали чёрными — не просто зрачками, расширенными от возбуждения, а полностью чёрными, без белков, как у рыбы в глубине.
— Я знаю, потому что я видела это во сне, — сказала Энн, но голос был не её. — Во сне, который ты мне послала, ведьма. Или не ты? Может быть, я сама… может, это я… — она замолчала, схватилась за голову и закричала обычным детским криком, полным боли и ужаса.
Суд поспешили завершить. Присяжные совещались недолго — пятнадцать минут. Вердикт: виновна. Приговор: смертная казнь через повешение. Исполнение приговора назначено на утро следующего дня, в пятницу, 20 октября, на Галлоуз-Хилл — холме Виселиц, где уже висели тела одиннадцати человек, обвинённых в колдовстве с июня.
Марту увели в камеру. В ту ночь с нею был священник — не Хейл, а другой, молодой, по имени Николас Нойес, который славился своей суровостью. Он пришёл не утешать, а добивать.
— Ты признала себя ведьмой, — сказал Нойес, стоя перед решёткой. — Теперь ты должна покаяться, чтобы спасти свою душу. Дьявол будет мучить тебя в аду вечно, если ты умрёшь без покаяния.
— Отец Нойес, — сказала Марта, — я умру завтра в девять утра. Это самое позднее время, когда я увижу солнце. Скажите мне одну вещь. Если дьявол так силён, почему он не может помешать вам повесить меня? Почему он позволяет своим «слугам» умирать?
— Потому что вы ему больше не нужны, — ответил Нойес со злой улыбкой.
— Ах вот как, — кивнула Марта. — А вы не думали, что, может быть, я никогда и не была его слугой? Что всё это — ваши страхи, ваша жестокость, ваша готовность верить любой девчонке, которая падает в припадке? Вы не боитесь дьявола, отец Нойес. Вы боитесь самих себя. И вы проецируете этот страх на меня, на Титубу, на Сару Гуд. Мы для вас — зеркало. А зеркала, как известно, бьют.
Нойес плюнул сквозь решётку и ушёл.
Марта осталась одна. Ночь была лунной — полная луна висела над Салемом, такая яркая, что в камере было видно каждый угол. Марта сидела на скамье, сжимая в руках маленький камешек — единственное, что оставила ей Грейс. «Держи, — сказала юродивая, просовывая камень сквозь решётку. — Это с того самого места. С того, где двое ручьёв сходятся. Ты знаешь, что с ним делать».
Марта знала. Она сжала камень в кулаке и закрыла глаза. В голове зашумело — как будто она стояла у водопада, хотя никакого водопада в округе не было. Перед внутренним взором возник лес. Тот самый лес, который она знала с детства — с семи лет, когда купец привёз её в Америку и она впервые увидела эти огромные, тёмные деревья, которым не было числа. Она вспомнила, как бродила по лесу одна, потому что приёмный отец не хотел видеть «жидовское отродье» в доме. Как нашла то место — там, где два ручья сливаются в один. Как увидела чёрный камень, торчащий из земли, гладкий, как стекло, и тёплый на ощупь, хотя вокруг было холодно. Как впервые услышала голос — не ушами, а всем телом, каждой косточкой. «Не бойся, девочка», — сказал голос. — «Я не твой враг. Я старше твоих врагов. Садись, отдохни».
Она села. Камень был тёплым. Голос рассказал ей о том, что было на этой земле до людей. О том, как плавали в болотах огромные чёрные твари, питавшиеся не плотью, а снами. О том, как Земля была другой. О том, как пришли ледники и всё сломали. О том, как твари заснули под толщей льда. А потом лёд ушёл, пришли люди. И твари стали просыпаться. Голос просил её не бояться, не кричать, не звать священника. Он просил всего лишь — иногда приходить к камню и слушать.
Марта слушала. Пятнадцать лет она ходила к чёрному камню. Пока не встретила Уильяма Кори, пока не вышла замуж, пока не родила Элизабет. После рождения дочери голос замолк. Марта думала, что навсегда. Но однажды, когда Элизабет было четырнадцать, голос вернулся. И сказал: «Приведи дочь к камню. Она тоже должна слушать». Марта отказалась. Голос больше не говорил с ней. А через два года Элизабет заболела тем, что врачи назвали «меланхолией». Она говорила о голосах, которые слышит по ночам. Она умоляла мать отвезти её в лес. Марта не везла. И тогда Элизабет стала слышать голос каждый день. И каждую ночь. И однажды, когда муж запер её в подвале, голос пообещал ей освобождение. Элизабет умерла через три дня. С синяками на шее и счастливой улыбкой на лице.
Теперь Марта сидела в камере, зажав в кулаке камень от чёрного камня, и плакала. Не от страха смерти. От того, что не спасла дочь. Что позволила лесу войти в её кровь.
— Прости меня, Элизабет, — прошептала она.
В ответ — тишина. Только скрип половиц под ногами тюремщика, который обходил камеры. И далёкий, очень далёкий звук, похожий на то, как если бы кто-то огромный переворачивался в своей многовековой постели, глубоко под землёй, в темноте, где не горит ни одно солнце.
Эпилог. Гнилой ветер
20 октября 1692 года, ровно в девять утра, Марту Кори вывели на Галлоуз-Хилл. Её вели под руки двое констеблей, потому что она едва передвигала ноги — три дня в кандалах и восемь ночей на голой скамье сделали своё дело. Палач, нанятый судьями, накинул петлю на её шею. Марта посмотрела на толпу. В толпе стояла Грейс Хаббард, которая плакала так, как не плачут юродивые — тихо, беззвучно, закрыв лицо ладонями. Рядом с Грейс стоял судья Хоторн. Его трясло. Он знал, что этой ночью оно снова придёт. И будет приходить каждую ночь до самой его смерти через четырнадцать лет. Он будет просыпаться с криком, будет молиться, будет пить настойку опия, чтобы не видеть снов. Ничего не поможет.
— Последнее слово? — спросил палач.
— Да, — сказала Марта Кори. — Вы не вешаете ведьму. Вы вешаете старуху, которая видела то, чего не должны видеть люди. И когда я умру, то, что я видела, останется здесь. Оно не уйдёт со мной. Потому что вы принесли его с собой, когда ступили на эту землю. И унесёте в своих сердцах, когда умрёте. И передадите детям. И внукам. И оно будет ждать. Оно умеет ждать.
Люк под ней открылся, и она упала. Шея хрустнула — негромко, как сухая ветка под ногой. Тело Марты Кори дернулось несколько раз и замерло.
Грейс Хаббард упала на колени и завыла. Не человеческим воем, а звериным, таким, от которого у присутствовавших побежали мурашки по коже. Грейс выла три минуты, а потом встала, вытерла лицо и пошла прочь с холма. Больше её никто никогда не видел. Говорят, она ушла в лес и сгинула там, но по ночам в Салем-Виллидж до сих пор слышат её вой, когда туман особенно густой.
И когда вы закроете эту книгу и выключите свет, вы почувствуете его. Сначала — лёгкое движение воздуха там, где не должно быть сквозняка. Потом — запах, сладковатый, гнилой, как из открытой могилы. Потом — тяжесть на груди. Вы не сможете пошевелиться, не сможете закричать. Вы будете лежать и смотреть в потолок, а по углам комнаты начнут сгущаться тени. И вы вспомните имя — Марта Кори. Не произносите его вслух. Потому что если вы произнесёте его в темноте, оно придёт. И сядет на край вашей постели. И вы увидите глаза, горящие зелёным болотным светом. И вы поймёте, что не все истории заканчиваются со смертью героя. Некоторые только начинаются. И следующая глава этой истории, быть может, будет написана вами. Этой ночью. В ваших снах.
Галлоуз-Хилл, Салем, октябрь 1692 — настоящее время. Всё, что описано выше, подтверждено судебными протоколами графства Эссекс, за исключением деталей, которые могли быть добавлены для понимания природы ужаса. Чёрный камень до сих пор находится на месте слияния двух ручьёв в лесу к западу от Салема. Туристы иногда находят его. Те, кто прикасается к камню, говорят, что слышат шёпот. Некоторые из них больше никогда не могут спать в темноте.
