Пролог
Жёлтые цветы Книга ужаса читать онлайн. То, что вы сейчас прочитаете, заставит ваше сердце биться быстрее. Вы будете вздрагивать от каждого шороха, оглядываться в пустой комнате, бояться собственного отражения в тёмном окне. Эта история — не выдумка праздного воображения. Она случилась на самом деле. Каждое слово здесь — правда, переплетённая с ужасом, который невозможно объяснить рационально. Вы будете читать и чувствовать, как холодок ползёт по спине, как немеют пальцы, как воздух в комнате становится тяжелее. И когда вы закончите — вы больше никогда не посмотрите на жёлтые цветы как прежде. Готовьтесь. Дальше будет страшно.
Данная история основана на реальных событиях, произошедших в городе Твери в 2007 году. Рассказчица, назовём её здесь Анной Кирилловной Соболевой, пережила всё описанное лично. Медицинские документы того времени сохранились: три анализа крови, взятые в разных лабораториях с интервалом в двое суток, показали критический уровень лейкоцитов, характерный для острого лейкоза. Через десять дней без какого-либо лечения показатели пришли в норму. Гематологи разводят руками до сих пор. Школьные экзаменационные ведомости подтверждают: Анна, круглая отличница, внезапно получила «неуд» по литературе и экономике — предметам, которые знала идеально. Восемь её одноклассниц в один голос утверждали, что Анна «словно превратилась в другого человека» на две недели мая 2007 года. Эта книга — художественная интерпретация тех событий, усиленная для эмоционального воздействия, но основанная на реальных фактах, документах и свидетельствах. Имена изменены, но ужас — подлинный.
Глава первая. Жёлтые лепестки
Я помню этот день так, словно он выжжен калёным железом на коре моего мозга. 12 апреля 2007 года. Мне семнадцать, и весь мир лежит у моих ног. Последний звонок — через месяц с хвостиком, выпускные экзамены, золотая медаль, поступление в МГУ на филологический. Я читала Бродского по ночам, цитировала Цветаеву на переменах, писала стихи, от которых плакала моя учительница литературы Вера Павловна. Я была счастлива той особенной, почти болезненной счастливостью человека, который ещё не знает, что жизнь — это не лестница вверх, а тёмный коридор с ловушками.
В тот вечер у нас собирались тройные именины. Традиция, которую завела мама ещё лет пять назад: у папы и старшей сестры день рождения 6 января, у меня — 12-го. Но январь — месяц лютый, гостей не соберёшь, все болеют, все по домам сидят. Вот и перенесли празднование на апрель, на мои именины, чтобы папа с Ксенией «догуляли» свои. Глупость, конечно, но в семье не принято было перечить маме. Она у нас человек властный, решения принимает быстро и без обсуждений.
К шести часам вечера квартира пропахла жареным мясом и корицей. Мамин фирменный яблочный пирог румянился в духовке. Отец, Кирилл Сергеевич, накрывал стол — у него это была особая гордость, он каждую салфетку раскладывал с хирургической точностью. Сестра Ксюшка, старше меня на пять лет, красила губы в ванной и ругалась с мамой через закрытую дверь. Обычный предпраздничный хаос. Обычная семья. Обычный вечер перед тем, как всё рухнет.
Я стояла у окна в зале и смотрела на апрельскую капель. Снег уже сошёл, ночи ещё были холодными, но днём воздух пах сырой землёй и чем-то сладким — то ли первые почки набухали, то ли соседский мальчишка жвачку жевал внизу под балконом. Забавно, как запоминаются такие мелочи, когда потом вся жизнь переворачивается с ног на голову. Я запомнила даже число полосок на обоях — двадцать три. Потому что глаза бегали по ним, когда сердце начинало колотиться от страха. Но в тот вечер страха ещё не было. Было ожидание чего-то хорошего, почти детское, нелепое в семнадцать лет.
Гости начали подтягиваться к семи. Первыми пришли дядя Саша и тётя Люда из Ржева — вечно сварливые, вечно с пустыми руками, но мама их любила за то, что они «родная кровь». Потом подтянулись мамины коллеги с работы — две тётеньки в одинаковых фиолетовых кофтах, которых я путала до сих пор. И наконец — мамина крестница Лена с мужем Виктором и дочкой, капризной пятилетней Алиной. И с ними — та, которую я боялась с первого взгляда, хотя не могла объяснить почему.
Бабка Лены — Надежда Степановна Мельникова.
Она вошла молча, не поздоровалась, не сняла пальто — старенькое, из зелёного драпа с вытертым воротником. Просто встала в прихожей и уставилась на люстру. Я тогда подумала: странная женщина. Мама шепнула мне: «Она не в себе, не обращай внимания». И я не обратила. А зря.
За столом Надежда Степановна не пила, не ела, не разговаривала. Сидела на краешке стула, сложив руки на коленях, и смотрела. Смотрела на отца, когда тот наливал себе коньяк. Смотрела на маму, когда та смеялась шутке дяди Саши. Смотрела на меня, когда я читала своё новое стихотворение про весну — все захлопали, а она скривилась так, будто лимона в рот взяла. Я тогда списала это на старческую брезгливость. Теперь я знаю: она не брезговала. Она завидовала. Завидовала так глубоко, так чёрно, так древне, что это чувство превратилось в физическую силу, способную убивать.
Вручение подарков было шумным и радостным. Маме — серёжки, папе — свитер, мне — книги (Довлатов, наше всё) и какой-то смешной ночник в виде совы. И когда уже казалось, что все дары розданы, Лена подошла ко мне сзади и вдруг сунула в руки охапку цветов. Я обернулась — она улыбалась своей обычной мягкой улыбкой, румяная, курносая, добрая. «Это тебе, Анечка, с днём рождения!» — сказала она, чмокнула меня в щёку и пошла обратно к столу.
Цветы были жёлтыми. Все до единого. Не один сорт, нет — целое лукошко разнотравья: ромашки с жёлтыми серединками и белыми лепестками? Нет, лепестки тоже были жёлтыми. Хризантемы — жёлтые. Гвоздики — жёлтые. Какие-то полевые цветы, которых я не узнала, — и те жёлтые. И в середине букета — три крупных жёлтых тюльпана, уже раскрывшихся, почти прозрачных на сгибах, как воск.
— Какая прелесть! — сказала мама, хотя терпеть не могла жёлтый цвет. — Леночка, спасибо!
— Это бабушка Надя выбирала, — ответила Лена, кивнув в сторону старухи. — Она любит жёлтые.
Надежда Степановна подняла на меня глаза. Серые, мутные, без единой искорки. Улыбнулась. У неё были редкие жёлтые зубы и синеватые дёсны. От улыбки повеяло могильным холодом — буквально, физически, как если бы открылась дверь в подвал в середине зимы. Меня передёрнуло, но я поблагодарила, поставила букет в вазу с водой и о нём забыла.
Простояли те цветы полторы недели. Я заметила это случайно — обычно мои подарки вянут на третий день, максимум на пятый. А тут — стоят себе, даже не поникли. Я подходила, нюхала — запах был странный, не цветочный. Больше похожий на запах старого шкафа, где лежат нафталиновые шарики. Или на запах больницы — карболка и горелое железо. Я вылила воду, переставила в другую вазу — ничего не изменилось. Цветы жили. И что-то в них жило.
Когда через десять дней я выкинула их в мусоропровод, мне показалось, что из ведра донёсся вздох. Не скрип, не шорох — именно вздох. Облегчения? Или разочарования? Я тогда решила — ветер в мусоропроводе. В домах старой постройки такое бывает.
Вот с этого момента — с этого выдоха из мусорного ведра — и началось моё личное путешествие в ад.
Глава вторая. Кровь на бумаге
27 апреля я пошла проходить медкомиссию в поликлинику №3 на улице Революционной. Всё чинно-благородно: терапевт, хирург, окулист, стоматолог. Моя бабушка, Людмила Ивановна, работала там лаборантом уже тридцать пять лет, так что для меня все анализы были вне очереди, с улыбкой и с шутками «золотая медаль, умница, гордость семьи». Я сдала кровь из пальца в середине дня, пошла в кафе с подружкой Катей, съела пирожное с заварным кремом и забыла о комиссии до вечера.
В девять часов вечера зазвонил домашний телефон. Трубку взяла мама, лицо её изменилось мгновенно — цвет кожи перешёл из нормального в серый, как будто кто-то повернул ручку яркости на пульте жизни. Она сказала в трубку пять слов: «Сейчас приедем. Ждите.» Положила трубку, посмотрела на меня. И я впервые в жизни увидела в маминых глазах страх. Не раздражение, не тревогу, не усталость — настоящий, животный, материнский страх.
— Одевайся, — сказала она тихо. — Едем к бабушке.
— К какой? — спросила я глупо.
— К Людмиле Ивановне. В поликлинику.
Я не стала переспрашивать. В нашей семье не задавали лишних вопросов, когда старшие говорили таким голосом. Я натянула джинсы, кофту, старые кроссовки — это было важным, эти кроссовки, я помню их до сих пор, белые с розовой полоской, левая развязалась, пока я завязывала шнурки, и мама нетерпеливо отдёрнула мою руку: «Да бог с ними, не распустятся». В машине мы ехали молча. Отец, который вёл «семёрку», ни разу не посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Мама сидела сбоку, сжав губы так, что они побелели. Я включила радио — там играла «Земфира» «Искала», и мама выключила радио.
В поликлинике было темно и пусто. Охранник спал на стуле у входа, пропустил нас с кивком. Бабушка ждала в лаборатории — маленькой комнатке, пропахшей спиртом и варёной кровью. На столе лежал мой бланк анализа. Листок бумаги, который должен был решить всё. Бабушка протянула его без слов.
Я прочитала цифры. И ничего не поняла. Лейкоциты — 98,7 при норме 4-9. Я не медик, но даже я знала: такое бывает только при лейкозе. При остром лейкозе. При белокровии. Болезни, от которой умирают дети в фильмах и взрослые в реальной жизни. Болезни, у которой нет симптомов до последнего момента. Болезни, которая не лечится бабушкиными травами.
— Ошибка, — сказала я твёрдо. Почему-то мой голос не дрожал. — Это ошибка, бабушка.
— Мы перепроверили трижды, — ответила Людмила Ивановна. У неё было такое лицо, будто её саму ударили под дых. — Твоя кровь, Аня. Твоя. Я сама делала, сама смотрела в микроскоп. Клетки… они все разные. Атипичные. Я таких не видела за всю жизнь.
— Дай мне посмотреть, — сказал вдруг отец. Он никогда не интересовался медициной. Но сейчас взял бланк, посмотрел на цифры, на бабушку, на меня. Положил бланк на стол. И очень спокойно, очень чётко, почти по слогам: — Завтра в восемь утра ты идёшь в «Инвитро» на Коммунистической. И сдаёшь кровь ещё раз. Поняла?
— Поняла, — кивнула я.
Мы поехали домой. Я спала плохо — не от страха, а от какой-то странной пустоты внутри. Весь день я чувствовала себя… нормально. Совершенно нормально. Ни слабости, ни температуры, ни синяков на коже. Только на правой руке, там, где брали кровь, появилось маленькое пятнышко — желтоватое, размером с копейку. Не синяк, нет. Именно желтоватое. Как лепесток того тюльпана.
На следующее утро в «Инвитро» взяли кровь из вены. Девушка-медсестра спросила: «Вы что-то принимаете? Лекарства? Травы?» Я ответила нет, хотя соврала: я ничего не принимала, но каждое утро смотрела на вазу, где стояли жёлтые цветы, и чувствовала, как оттуда тянет холодом. Цветы уже три дня как выкинули, но запах остался. Запах нафталина и больницы.
Результат должен был быть через два часа. Я ждала в скверике у фонтана — фонтан ещё не работал, апрель был холодный, вода замёрзла бы. Ко мне подошёл мужчина в чёрном пальто, спросил, сколько времени, и я вдруг испугалась его без всякой причины — забилась, попятилась. Он посмотрел на меня странно и ушёл. Я засмеялась своим страхам, но смех вышел нервным, почти истеричным.
Когда я вернулась в лабораторию, администратор, молодая женщина с тёмными кругами под глазами, протянула мне бланк, не глядя. Я развернула его. Те же цифры. Те же лейкоциты. Те же атипичные клетки. Те же буквы и цифры, складывающиеся в слово, которое ни одна девочка не хочет слышать в семнадцать лет.
ЛЕЙКОЗ? — написано было в заключении с вопросительным знаком, как будто врач сомневался. Но я не сомневалась. Я смотрела на эту бумажку и чувствовала, как что-то внутри меня — не тело, а что-то другое, глубинное, самое суть — начинает чернеть.
В тот же день позвонила бабушка Людмила Ивановна. Она договорилась с онкогематологом в областной больнице, меня ждали в понедельник на консультацию. «Аня, — сказала она и заплакала, — Анечка, девочка моя, мы всё сделаем. Мы вылечим. Ты сильная». Я кивнула в трубку, хотя знала: никто не вылечивается от такого. Я читала. Я читала всё. Я была отличницей, чёрт возьми, я умела находить информацию и не совала голову в песок страуса. Выживаемость при остром лейкозе у подростков — пятьдесят процентов в лучшем случае. А это в лучшем. А это в США, с их лекарствами за миллион долларов. А мы — Тверь, 2007 год, поликлиника на Революционной, где дверь в туалет не закрывается и в регистратуре пахнет кошачьей мочой.
Следующие три дня были самыми странными в моей жизни. Я вдруг перестала быть собой.
Понедельник начался со звонка от Кати. Мы дружили с пятого класса, делили на двоих жвачки, секреты и первую сигарету. Она спросила: «Как анализы?» И я… не знаю, что на меня нашло. Я сказала: «Отвали, любопытная Варвара, это не твоё дело». Катя замолчала. Сказала «понятно» и положила трубку. Мы не разговаривали две недели.
Вторник. Наташа, соседка по парте, за которой я ухаживала, когда она сломала ногу в восьмом классе, принесла мне на перемене шоколадку — «Алёнку», мою любимую. Я посмотрела на неё и сказала: «Тебе лишь бы быть хорошей, да? На самом деле ты меня терпеть не можешь, потому что я умнее, потому что у меня золотая медаль, потому что я поступлю, а ты нет, и папа твой алкаш». Наташа побелела, отдала шоколадку другой девочке и больше со мной не разговаривала никогда. Даже на выпускном она стояла в другом конце зала.
Среда. Учительница литературы Вера Павловна, мой кумир, мой ориентир, женщина, которая привила мне любовь к слову, спросила меня после урока: «Аня, у тебя всё в порядке? Ты сама не своя». Я скрестила руки на груди и сказала: «А вы, Вера Павловна, не лезьте в мою душу. Вы всего лишь учитель, а не психотерапевт, и зарплата у вас копеечная, потому что вы ни на что не годитесь, кроме как стихи с детьми заучивать».
Это была я? Та, которая написала ей поздравительную открытку в прозе, на полстраницы, от всего сердца? Та, которая плакала на её плече, когда прочитала «Белую гвардию»? Та, которая хотела стать учителем литературы, глядя на неё?
Я не узнавала себя. Но не могла остановиться. Слова вылетали из меня, как гной из прорвавшегося нарыва — вонючие, жёлтые, ядовитые. Жёлтые. Как цветы. Как то пятно на руке. Как зубы Надежды Степановны.
А потом начались экзамены.
10 мая — литература. Я готовилась к этому дню полгода. Знала всех персонажей «Войны и мира» наизусть, могла цитировать «Преступление и наказание» по памяти, анализировала стихи Блока так, что Вера Павловна говорила: «Аня, поступай в аспирантуру сразу, минуя университет». Экзамен я провалила. Нет, не провалила — меня словно выключили. Я сидела над билетом «Образ Пьера Безухова» и не могла вспомнить ничего. Вообще ничего. Я знала, что Пьер — это из Толстого, что он женат на Элен, что он толстый, но какие у него конфликты? Какова его эволюция? Зачем он в романе? Я написала три строчки, сдала лист и вышла. Комиссия переспросила: «Всё? Аня, у вас же подготовка…» Я пожала плечами. Внутри меня было пусто. Такая пустота, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Даже пыли нет. Абсолютная, буддистская пустота.
Потом была экономика — предмет, который я любила за его логику, за чёткость, за то, что там есть правильные ответы. Я написала контрольную на два балла из пяти. Преподаватель, молодой аспирант с усиками, сказал: «Соболева, вы чем думали? Это же проще некуда». Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни стыда, ни злости, ни обиды. Ничего. Только пустота.
Ночью того же дня мне приснился первый кошмар. Я стою в своей комнате, но комната не моя — стены выкрашены в жёлтый цвет, жёлтым покрыт пол, жёлтое небо за окном. И в углу — ваза. Та самая ваза, где стояли те цветы. Но цветов в ней нет. В ней — пальцы. Женские пальцы с длинными жёлтыми ногтями, они шевелятся, они растут из вазы, как черви, они ползут ко мне по полу. Я хочу закричать, но не могу. И тут я слышу голос — скрипучий, древний, как треск половиц в заброшенном доме: «Ну что, умница? Умница ты наша? Где твоя умность теперь?»
Я проснулась в холодном поту. В три часа ночи. Комната была нормальной — белые стены, розовый ковёр, синее небо за окном. Но в углу, где стояла когда-то ваза, я увидела пятно. Жёлтое пятно на обоях, которого раньше не было. Я протёрла его влажной тряпкой — оно не сошло. Я заклеила его скотчем — наутро скотч отвалился, а пятно осталось. Оно было там до самого переезда, через два года, когда мы продали квартиру.
Кошмары повторялись каждую ночь. Каждую — без пропусков. Они становились хуже. Я видела себя в гробу — жёлтый гроб, жёлтое платье, жёлтые цветы вокруг. Видела своих родителей, которые плачут, но их слёзы — жёлтые, густые, как гной. Видела Надежду Степановну — она сидит на моей могиле и улыбается, и у неё уже не жёлтые зубы, а все зубы выпали, а вместо них — жёлтые лепестки тюльпанов.
Я перестала спать. В прямом смысле. Я сидела ночами с открытыми глазами, слушала, как тикают часы, и боялась даже моргнуть. Потому что в темноте, в уголках глаз, я видела движения. Тени, которые не должны были двигаться. Взгляды, которые не должны были меня видеть.
Через десять дней после первого кошмара я сказала родителям: «Я не могу больше ничего. Ни экзаменов, ни поступления, ни жизни. Просто заберите меня куда-нибудь, где я перестану себя чувствовать». Я сказала это без истерики, совершенно спокойно, почти с интересом наблюдая, как мои слова разбивают мамино сердце на мелкие осколки.
И тогда отец, Кирилл Сергеевич, человек, который всю жизнь был инженером и не верил ни в бога, ни в чёрта, сказал фразу, которая перевернула всё:
— Едем к бабке.
— К какой? — переспросила я в который раз за эту историю.
— К настоящей, — ответил отец. — К той, которая живёт в Селижарове. Она всё умеет. Она и внучку свою прокляла, она и снимет.
Внучку. Лену. Крёстную. Ту, что подарила цветы.
Ту, чья бабка — Надежда Степановна — завидовала всем подряд.
Мир перевернулся.
Глава третья. Воск и вода
Селижарово — это сто сорок километров от Твери, если по трассе. Но мы ехали объездными дорогами, потому что отец сказал: «Прямая дорога — не для таких дел». Я тогда не поняла, что он имел в виду. Теперь понимаю. Прямая дорога — для обычных людей. А мы ехали не за обычным. Мы ехали за чудом. Или за проклятием. Или за тем и другим сразу.
Дом бабки стоял на отшибе, за деревней, почти в лесу. Изба — старая, чёрная, с покосившейся крышей и зелёным мхом на брёвнах. Но окна были чистыми, а в палисаднике росли цветы — странные, незнакомые, с чёрными и фиолетовыми лепестками. Ни одного жёлтого. Ни одного. И это было первое, что я заметила, когда мы вылезли из машины. Хотя воздух вокруг дома был тяжёлым, каким-то… жеваным. Будто кто-то прожевал его и выплюнул обратно.
Бабку звали Аграфена Васильевна. Никто не знал её настоящей фамилии, и никто не знал её возраста. Говорили, что ей за девяносто, но выглядела она лет на шестьдесят — сухая, жилистая, с длинной седой косой, которую заплетала в корону на голове. Глаза у неё были светлые, почти белые, и глядела она ими как-то не в цель, а сквозь цель — сквозь меня, сквозь дом, сквозь землю.
Она не поздоровалась. Не предложила чаю. Посмотрела на меня, повернулась к матери и сказала:
— Занесли. Тяжёлое. С цветами.
— Да, — кивнула мама и заплакала в три ручья. Я никогда не видела маму такой. Она всегда была крепостью, железной леди, женщиной, которая не плакала даже на похоронах деда. А тут разрыдалась, как ребёнок, даже слова вымолвить не могла. — Цветы жёлтые, Аграфена Васильевна. В апреле подарили. На именины.
— Жёлтые, — кивнула бабка. — Ну, проходи. В избу проходи. Будем отливать.
В избе пахло сушёными травами, дымом и ещё чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли чём-то более древним и неприятным. В углу, перед иконами, горела лампадка — масляная, с рыжим язычком пламени. На столе стояла миска с водой — простая эмалированная миска, синяя, с отбитым краем, такие в каждой деревенской избе есть. И рядом лежал белый кусок пчелиного воска.
— Садись, — сказала Аграфена Васильевна, указав на табурет. — Руки на колени, смотри в воду. Ни о чём не думай.
Я села. Вода в миске была прозрачной, но когда я опустила взгляд, мне показалось, что она глубиной не в два пальца, а в целую пропасть. Где-то там, в этой воде, мелькнуло чужое лицо. Я вздрогнула и закрыла глаза.
— Не закрывай, — приказала бабка. — Смотри. Терпи.
Она зажгла свечу — восковую, толстую, желтоватую, как старая кость. Поднесла её к миске, капнула расплавленным воском в воду. Я услышала тихий шип, похожий на змеиный выдох. И вдруг — я клянусь, я не сошла с ума — воск, упавший в воду, начал… шевелиться. Не просто плыть, как плывёт расплавленный воск, а именно шевелиться, принимать формы, складываться в фигуры. Сначала это был круг. Потом круг разорвался. Потом появились лепестки. Цветок. Жёлтый цветок из воска, чёткий, с прожилками, как настоящий.
— Вот, — сказала бабка, показывая на него. — Вот оно. В цветах пришло. Не сама — с приветом. Бабка одна делала, Надеждой звать. Ты её знаешь?
— Знаю, — прошептала я.
— Она много на кого делала. На твоего отца делала, чтобы на работе не продвигался. На мать твою делала, чтобы та не хорошела. На сестру делала, чтобы замуж не выходила. А на тебя — самое сильное. Крови захотела.
— Крови? — переспросила мама. Голос у неё был чужой, детский.
— Она ж медработник, Надежда та? — спросила бабка. — В поликлинике работает? Она кровь твою видела, Аня? Анализы ваши она потом смотрела? Она главный лаборант, ей все карты в руки попали. Она не просто навела — она подкрепила. Плёнки ваши грязными руками трогала, цифры себе переписала, на воск перевела. Сильная она. И старая. Такую не всякий снимет.
— А вы снимете? — спросил отец. Он стоял в дверях, большой, растерянный, совершенно беспомощный.
— Попробую, — сказала Аграфена Васильевна. — Но будет тяжело. Ей тоже не в радость чужую болезнь снимать. Сопротивляться будет. Платить — не деньгами.
— Чем? — спросила я.
Бабка посмотрела на меня впервые за весь вечер — прямо, в глаза. И улыбнулась. У неё были крепкие белые зубы — в её-то возрасте! — и от этой улыбки мне стало не страшно, а странно. Будто я встретила родственницу, о существовании которой не подозревала.
— Ты послеешь, — сказала она. — Весной, по полнолунию. Ничего страшного. Просто ритуал такой, он тебя к земле привяжет, чтоб тебя больше ни взять кто не мог. Соглашайся, Аня. Иначе повторится.
— Соглашаюсь, — сказала я, не раздумывая.
Церемония длилась около часа. Бабка лила воск в воду, шептала слова — я не все запомнила, но некоторые застыли в памяти намертво. «Архангеле Михаиле, прийди с небеси со своим огненным мечом, отсечи от рабы Божией Анны всякую порчу, всякий урок, всякий призор, всякую желтую скорбь». Желтую скорбь — я даже не знала, что такое бывает. А потом она дала мне пить воду из той же миски. Вода была тёплой и солоноватой — будто слёзы. Я выпила полную кружку, хотя меня тошнило от одного запаха. Потом она велела мне сесть на кровать — на старую железную кровать с горой подушек — и лежать не вставая, пока она читает Псалтырь. Читала она громко, нараспев, голосом, который звучал сразу с нескольких сторон — будто в избе было не две женщины, а целый хор.
Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как что-то выходит из меня. Не боль, нет. Какую-то тяжесть. Будто у меня в груди лежал чугунный блин, и кто-то взял и поднял его. Мне стало легко. Пусто. И одновременно наполненно — чем-то новым, чистым, как первый снег.
Мы уехали из Селижарова поздно ночью. Бабка дала мне трёхлитровую банку с водой — святой, сказала она, из родника, который бьёт под церковью. «Умывайся три раза в день, пей три раза в день, кровать на ночь опрыскивай. И цветы жёлтые больше никогда в руки не бери. Даже если муж подарит — не бери. Лучше смерти.»
Я кивнула. Мама положила в карман её пальто три тысячи рублей — бабка не глядя сунула их за икону. Отец закурил на улице, хотя бросил десять лет назад. Мы сели в машину и поехали домой в полной тишине.
Я соблюдала все предписания. Каждое утро, каждый обед, каждый вечер — три глотка солоноватой воды из трёхлитровой банки, три умывания, три брызга на кровать. На третий день вода стала пресной. На пятый — сладкой, как родниковая. На седьмой — я перестала чувствовать её вкус вообще, будто пила обычную водопроводную воду, но знала, что вода — не обычная. Вода работала.
Сны прекратились на четвёртую ночь. Сначала мне приснились чёрно-белые картинки, бессмысленные и пустые — качающиеся качели, пустая комната, струящаяся занавеска. Потом я перестала видеть сны вообще — спала как убитая, без сновидений, просыпаясь отдохнувшей впервые за две недели. Кошмары ушли. И вместе с ними ушла та чужая, злая девочка, которая оскорбляла подруг и учителей. Я позвонила Кате — она не ответила. Написала СМС — она прочитала и не ответила. Я пришла в школу и извинилась перед Верой Павловной при всём классе. Она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: «Я знаю, Аня, что с тобой что-то случилось. Не объясняй. Просто будь собой». Я была собой. Но себя прежнюю уже не вернуть — такое не проходит бесследно.
25 мая меня вызвали в поликлинику на повторный анализ. Я сдала кровь равнодушно, почти с усталостью. Девушка-лаборант, новенькая, которую я не знала, спросила: «Вы себя хорошо чувствуете? Выглядите отлично». Я сказала: «Да, спасибо», и ушла.
Результат был вечером. Бабушка Людмила Ивановна снова звонила по домашнему телефону. Голос её дрожал, но уже не от горя — от изумления.
— Лейкоциты — 6,8. Атипичных клеток нет. Всё в норме. Аня, как? Ты болела? Ты лечилась? Что ты принимала?
Я посмотрела на трёхлитровую банку с мутноватой водой, которая стояла на подоконнике. Вода почти закончилась, на дне оставалось на два дня.
— Ничего, бабушка, — сказала я. — Просто пила воду.
Эпилог. Жёлтое эхо
Восемнадцать лет прошло с того весеннего дня, когда Надежда Степановна Мельникова умерла в своей квартире на улице Орджоникидзе. Врачи написали «инсульт». Но я знаю правду. Знаю, потому что через три дня после её смерти на моём подоконнике распустился жёлтый цветок. Там не было земли, не было воды, не было семян — просто белый пластик и утреннее солнце. А цветок стоял. Жёлтый тюльпан. Я сфотографировала его на телефон — через минуту он осыпался в пыль, как пепел. Фотография сохранилась, но на ней — только пустой подоконник. Пустой. Но я видела. Я видела.
Муж дарит мне белые розы, красные пионы, синие ирисы. Он знает: жёлтого не надо. Настя, моя дочь, рисует солнце жёлтым фломастером, и у меня подкашиваются ноги, когда я вижу этот цвет на бумаге. Я молчу, не пугаю её. Но в подвале нашей дачи, за старыми банками с соленьями, стоит та самая синяя эмалированная миска с отбитым краем. Я не помню, как она там оказалась. Я не помню, кто её принёс. Она стоит на полке, пустая, и иногда — я клянусь — иногда в ней плещется вода, хотя вокруг сухо. Я захожу в подвал — воды нет. Выхожу — слышу плеск. Уже восемнадцать лет.
Иногда по ночам я просыпаюсь от запаха нафталина и больницы. Открываю глаза — в комнате никого. Но в углу, где висит моя школьная форма (я сохранила её на память о золотой медали), мелькает жёлтая тень. Я не оборачиваюсь. Я научилась не оборачиваться.
Потому что самое страшное — не когда ты видишь ужас. Самое страшное — когда ты знаешь, что он рядом. Всегда. И однажды ты всё-таки обернёшься.
Думайте, что хотите. Смейтесь, если можете. Но эту ночь вы проспите с включённым светом. И когда утром увидите на столе жёлтый цветок — вы вспомните мою историю. И вам станет холодно. Даже в самый жаркий день.
Тверь — Селижарово — Москва, 2007–2025 гг.
