Вступление
Читать криминальный детектив-триллер «Кости Падрино». Вы сейчас прочитаете историю, которая случилась на самом деле. Она начнётся как пьяная весенняя поездка через границу, а закончится там, где человеческое тело перестаёт быть телом и становится вещью. Март 1989 года, Матаморос, Мексика — город, где дневная жара не прогоняет ночной холод. Каждый абзац будет заставлять вас вздрагивать. Вы испугаетесь, когда поймёте, как легко обычный вечер превращается в приговор. Вы боитесь уже сейчас — и правильно делаете. Потому что дальше будут ещё более страшные, ещё более реальные события: ритуальные ножи, котлы с кипящей кровью, захоронения, которые полиция раскапывала неделями. Эта история держит читателя в напряжении не за счёт вымысла, а за счёт факта: однажды это уже произошло с живым человеком по имени Марк. И если вам станет не по себе на двадцатой странице — представьте, каково было ему в последние минуты.
Основание на реальных событиях
Рассказ основан на документальном расследовании убийства студента-медика Марка Килроя (Mark Kilroy), пропавшего 14 марта 1989 года в Матаморосе, штат Тамаулипас, Мексика. История вскрыла деятельность секты, практиковавшей пало майомбе — синкретический культ африканского происхождения, смешанный с католицизмом и местными верованиями. Расследование вели агенты Федеральной судебной полиции Мексики (Policía Judicial Federal) под руководством коменданта Гильермо Гонсалеса Кальдерони, а также офицеры американского Управления по борьбе с наркотиками (DEA), включая специального агента Фила Джордана. На ранчо «Санта-Элена» к югу от Матамороса были обнаружены многочисленные захоронения; судебно-медицинскую экспертизу проводил доктор Рафаэль Мартинес де Эскобар. Адольфо Констансо, известный как «Эль-Падрино», был убит своими сообщниками 6 мая 1989 года после того, как из-под его руководства начала разваливаться ячейка культа. По разным данным, количество жертв исчислялось от дюжины до двух десятков человек, включая мексиканских граждан и иностранцев. Эта история стала символом того, насколько реальна угроза за закрытыми дверями пустынных ранчо.
Глава первая. Через мост
Официально меня зовут Джек Пирс. Неофициально — никак, потому что в шерифском департаменте Камерона меня вычеркнули из списков ещё в прошлом году. Уволили за то, что я приложил дулом «смит-вессона» зубную щётку помощника окружного прокурора. Это была хорошая щётка, и прокурор тоже был хорош — до тех пор, пока не прикрывал контрабанду детского порно через мост Гейтвей. Но правда в Техасе не стоит и дохлого чихуахуа, если она не приносит кому-то денег.
Мне звонили из Корпус-Кристи. Женщина, с голосом как наждачка. Её звали Элейн Килрой. Сорок пять лет, домохозяйка, два сына — Марк и Дин. Марк уехал на каникулы двадцать три дня назад. Сначала она не волновалась. Потом начала волноваться. Потом полиция Матамороса сказала: «Сеньора, мы проверим». И не проверила ничего.
— Мистер Пирс, — сказала она, и я услышал, как на том конце провода кто-то плачет. Не она, рядом, мужчина, отец. — Я заплачу вам пять тысяч наличными, если вы найдёте его живым. И две, если просто привезёте домой.
— В каком смысле — просто?
Пауза. Долгая, как приговор.
— Я хочу похоронить сына, мистер Пирс. По-человечески.
Я взял аванс в тысячу. На бензин и взятки. В моей работе взятки — такой же расходник, как патроны.
Матаморос в марте — это влажные простыни в мотеле «Дель Норте», бездомные псы, которые едят друг друга в канавах, и тишина на улицах после полуночи. Город боится сам себя. Я снял номер на втором этаже, откуда был виден бар «Лас Пальмас» — последнее место, где видели Марка. Друзья, Том Сойер и Билл Хадсон (оба студенты, оба бледные, как сыр, когда я взял у них показания по телефону), рассказали, что Марк отстал от них около часа ночи четырнадцатого марта.
— Мы решили, что он нашёл девчонку, — сказал Том (обычное имя для обычного парня, который не знал, что его друга через три часа начнут резать). — Марк всегда находил девчонок.
Билл добавил: — Он вышел покурить. Сказал: «Я догоню». И не догнал.
Я спросил, не заметили ли они странных лиц в баре. Том вспомнил мужчину в белой льняной рубашке. «Чистый, бритый, улыбался, как член совета по туризму. Позвал Марка на вечеринку в другом месте». Билл тоже его видел. И ещё одного — с кольцами на пальцах. «Слишком много золота, мистер Пирс. Даже для Мексики слишком много».
Я пошёл в «Лас Пальмас» на закате. Заведение называлось баром, но пахло внутри как больница, которую бросили санитары. Бармен, Хусто Флорес, мужик с перебитым носом и уголовным прошлым, узнал меня по доллару, который я положил на стойку.
— Хусто, в ночь на четырнадцатое ты работал.
— Каждую ночь работаю.
— Марк Килрой. Рыжий, американский студент.
Хусто протёр стакан. Потом ещё один. Люди, которые ничего не видели, делают так: трут, трут, трут, лишь бы не смотреть в глаза.
— Видел, — сказал он наконец. — Выпил четыре порции «Куэрво». Хороший мальчик. Не агрессивный.
— Кто его забрал?
— Я не спрашиваю имён у клиентов.
Я положил ещё один доллар. Потом двадцатку.
— Братья, — сказал Хусто шёпотом, глядя на дверь. — Не настоящие братья, понимаете? Из секты. «Семья» Констансо. Они приходят, смотрят на туристов, заговаривают зубы. Просят подвезти до ранчо, помочь с машиной… — он запнулся. — Красивые парни. Умные. Но глаза — как у дохлой рыбы.
— Кто конкретно?
— Серхио. И Элио. Или Элиас. Я не запоминаю. Они носят белое. У одного на шее — ожерелье из костей. Маленьких, похожих на птичьи. Я таких раньше не видел.
— Не удивился?
Хусто криво усмехнулся.
— Сеньор, в Матаморосе люди носят кости, потому что не могут позволить себе золото. Я думал, это подделка.
Я допил дешёвую текилу и вышел. Улица уже тонула в лиловых сумерках, где тени от фонарей ложились на тротуар срезанными под углом головами. Я достал блокнот и записал два имени: Серхио и Элио/Элиас. Напротив — «белая рубашка». И туда же, рядом, слово, которое я терпеть не могу, потому что оно никогда не приводит ни к чему хорошему: «ранчо».
За три дня я объехал пять ранчо в окрестностях Матамороса. Крупный рогатый скот, кукурузные поля, обшарпанные ворота и везде — запах. Сначала мне казалось, что это просто навоз. Но к третьему дню я понял разницу. Навоз пахнет жизнью, какой бы грязной она ни была. А этот запах пах смертью. Сладковатой, приторной, как прокисший мёд.
О ранчо «Санта-Элена» мне рассказал водитель такси по имени Карлос Мендоса. Карлос возил американцев уже двадцать лет и знал каждую кочку на дороге между Матаморосом и границей. Он отказался везти меня туда.
— Зачем вам туда, дон Хесус? — спросил он, когда я назвал цену. — Там не живут нормальные люди. Там живут… — он поднял руку, постучал костяшками по лобовому стеклу, очертил в воздухе крест. — Люди, которые поклоняются мёртвым.
— Поклоняются? Или приносят в жертву?
Карлос посмотрел на меня так, будто я спросил, который час в день Страшного суда.
— Одно другому не мешает, мистер. Они варят сердца в котлах. Мой кузен работал на стройке рядом с тем ранчо. Ночью слышал крики. Громкие, на английском. И молитвы, но наоборот.
— Что значит «наоборот»?
— Задом наперёд, — прошептал Карлос. — Слова «Отче наш» — задом наперёд. Представляете? Они верят, что так дьявол их слышит лучше Бога.
Я не стал представлять. Я просто дал ему ещё двадцать долларов и попросил показать дорогу до ближайшего перекрёстка, откуда можно дойти пешком.
Карлос высадил меня в миле от ранчо. Солнце стояло в зените, но воздух был серым — пыль, химикаты с полей, что-то ещё, что жгло глаза и горло. Я шёл вдоль высохшего русла реки, держась теней редких мескитовых деревьев. Ранчо «Санта-Элена» появилось из марева как мираж — бетонная стена в человеческий рост, ржавые ворота с цепью, на которой висел замок размером с кулак. И запах. Боже, этот запах. Теперь я понял, что имел в виду Карлос. Он шёл не оттуда, не из-за ворот, а из-под земли. Будто сама почва превратилась в мясо.
Я обошёл периметр. Три гектара, несколько построек — жилой дом, сарай, что-то вроде навеса для скота. Ни души. Но машины были. Два «шевроле» с затемнёнными стёклами и один грузовик «Форд» с техасскими номерами. Техасскими. Прямо в сердце мексиканской пустыни.
Я ждал до вечера. За это время из дома вышли трое мужчин. Все в белом, как обслуга в дорогом отеле. Один нёс большую сумку, из которой торчало что-то длинное — похоже на мачете, но с загнутой рукоятью. Второй нёс ведро. Третий — клетку с курами.
Куры бились о прутья, как безумные. Животные всегда чуют, когда их ведут на смерть.
Я сделал десять снимков телеобъективом. На плёнке «Кодак Три-Икс» остались их лица. Потом я ушёл. Потому что если бы я остался, если бы полез через забор — меня бы нашли в кастрюле с фасолью. А Элейн Килрой заплатила мне за информацию, а не за героизм на дешёвом кладбище.
В ту ночь я позвонил Филу Джордану из УБН. Мы знали друг друга по старому делу о контрабанде оружия в Браунсвилле. Фил был толковый, но осторожный — таких любят в агентуре.
— Джек, ты куда лезешь? — спросил он после того, как я выложил всё. — Матаморос — это не Техас. Там судьи носят кольца с черепами.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Послушай. Констансо — не просто сектант. Он «падрино». У него связи с наркокартелем Гольфо. Он лечит сыновей генералов и даёт кокаин прокурорам. Если ты тронешь его, тебя сотрут. Не убьют — сотрут. Как не было.
— А Марк Килрой? Его уже стёрли?
Фил молчал. Я слышал его дыхание — тяжёлое, как у человека, который знает ответ, но не хочет его говорить.
— Они ритуально убивают, Джек, — сказал он наконец. — Пало майомбе. Знаешь, что это? Тебе сниться будет. Они вырезают сердце, пока человек жив. С головы сдирают кожу. Варят мозг в котле с травой, называют это «unguentum mortis»… Латынь, мать её. Их главарь был врачом, как и твой пропавший мальчик. Представляешь иронию?
Я представил. И мне не понравилось.
— Где мне найти местного, кто говорит правду? — спросил я.
— Ищи coroner’a. Доктор Мартинес де Эскобар. Базилика, 14, подвал судмедэкспертизы. Он видел их работы. Если не испугался, — Фил хмыкнул, — значит, он тоже мертвец.
Я повесил трубку и посмотрел на плёнку. На одном из снимков мужчина в белом обернулся. Камера поймала его лицо — широкие скулы, гладкая кожа, улыбка, не доходящая до глаз. На шее — ожерелье из маленьких позвонков. И на мизинце — кольцо с черепом.
Я увеличил снимок через лупу. На лбу черепа была выцарапана цифра. Восемь. Или бесконечность.
В ту ночь я не спал. Смотрел на потолок и слушал, как в мотеле за стеной кто-то плачет. Не человек — кот. Или ветер в трубах. Или мне просто казалось. После Матамороса всегда кажется.
Глава вторая. Котёл, нож и чёрная вода
Рафаэль Мартинес де Эскобар оказался стариком. Если мексиканские судмедэксперты умирают, они становятся похожими на него — маленький, ссохшийся, в очках с треснувшей дужкой, и руки в пятнах формалина, которые уже не отмыть. Он принимал меня в подвале, среди столов из нержавейки, похожих на те, что я видел в школьной столовой, но с более мрачным меню.
— Сеньор Пирс, — сказал он, не глядя на моё удостоверение. — Фил звонил. Предупредил. Вы ищете молодого Ки́льроя?
— Второй слог, доктор. Килро́й. Как в ирландской песне.
— Какая разница. Мёртвые не обидятся на произношение.
Он достал из стола папку. Не одну — целых четыре, перевязанных чёрной лентой. На лентах пятна. Я не стал спрашивать, чьи.
— Что вы знаете о пало майомбе? — спросил он, распутывая ленту на первой папке.
— То же, что и любой американец, который смотрел фильмы ужасов в двенадцать ночи. Африканский культ, вуду, куклы с иголками.
— Чушь, — отрезал Мартинес. — Это не вуду. Вуду — для бедных негров из Луизианы. Пало майомбе — для тех, кто реально хочет власти. Понимаете? У них нет морали. Вообще. Ноль. Для них душа человека — это топливо. Чем чище душа, чем ярче жизнь, тем лучше горит.
— И Марк был чистым?
Доктор посмотрел на меня поверх очков. Глаза — жёлтые, как у старого пса, но живые.
— Студент-медик, не курил траву, помогал в приюте для бездомных. Вы знаете, как много мексиканских жертв Констансо были проститутками и наркоманами? Почти все. Но белого мальчика из хорошей семьи выбрали не случайно. Светлая душа, сеньор. Очень светлая. Такие дают больше силы.
Я попросил воды. Старик налил мне из-под крана. Вода была мутной, с привкусом хлора и железа. Я выпил.
— Расскажите про ранчо, — сказал я.
Мартинес открыл первую папку. Там были фотографии. Я видел много трупов за свою жизнь — самоубийцы, жертвы передоза, разбитые водители. Но эти были другие. На них ещё не умерли. Или умирали неправильно.
— Констансо начинал как врачеватель, — заговорил старик, перебирая снимки. — Его учила кубинская жрица, старая Сантерия, пока он не перешёл в пало. Говорят, в его жилах течёт кровь конголезских колдунов. Не знаю, врут или нет. Но его ритуалы — это не театр. У него был «нгана» — железный котёл, куда он клал кости жертв, землю с кладбища, украшения… и палочки. Палочки из деревьев, в которых, по его вере, живут духи мертвецов. Кальдеро, они это называли. Священный горшок.
— И что он делал с этим горшком?
— Варил. Подливал кровь, добавлял куски тел, молился. Просил сил, чтобы сделать бизнес конкурентов мертвецами, чтобы полиция не заходила на его ранчо, чтобы болезни уходили из богатых домов. И они уходили, сеньор. Или нам так казалось. Вера — опасная штука.
Я перевернул фотографию. Труп молодого человека, лет двадцати, без кожи на черепе. Со скальпа свисали волосы, пришитые обратно кривыми стежками.
— Это кто?
— Хосе Луис Кабрера, восемнадцать лет, пропал в январе 89-го. Мы нашли его голову в котельной. Тело — в другом месте. Констансо верил, что в скальпе хранится память. Он снимал кожу, чтобы «прочитать» жизнь жертвы. Говорил, чем больше страдания, тем сильнее заклинание.
— И так — все жертвы?
— Не все. Некоторых он просто убивал. Быстро. Ножом в сердце, иногда через горло. Но Марк Килрой… — Мартинес замялся, погладил треснувшую дужку очков. — Мы ещё не нашли его останки, сеньор. Четыре захоронения мы вскрыли на прошлой неделе. Ни одного следа вашего парня. Но есть… другое.
— Другое?
Старик поднялся. Шаркая тапками, прошёл к старому холодильнику для образцов в углу. Достал стеклянную банку. Внутри что-то плавало в формалине — кусок плоти размером с детскую ладонь, с чёткими пальцами, но без кончиков. Обрубок.
— Кисть, — сказал я.
— Левой руки молодого белого мужчины, — кивнул Мартинес. — Эпифизы не срослись, возраст 20–22 года. На коже остатки медицинского лака — знаете, такой прозрачный слой, чтобы стоматологи отрабатывали швы на трупах. Это наводит на мысль.
— Что Марк учился на медика.
— Или другой студент. Но других студентов-медиков у нас нет. Мы проверили.
Я смотрел на руку в банке. Пальцы были согнуты, как будто этот парень пытался схватить воздух в самый последний момент. Ногти чистые, без синевы — значит, отрезали быстро. Или уже после смерти.
— Он отчленял части тел для ритуалов?
Мартинес закрыл холодильник.
— Самая страшная вещь, которую я узнал, работая с culto de la Santa Muerte, сеньор Пирс, это не сам факт убийства. Люди убивают от ревности, от страха, от жадности. Это понятно. Самое страшное — это системность. Констансо и его помощники, Серхио, Элио, еще одна женщина, Сара Альдрете — они убивали как на конвейере. Понедельник: найти жертву. Вторник: заманить. Среда: убить, расчленить. Четверг: сварить части в котле. Пятница: молитвы. Суббота: продать ритуалы клиентам. Воскресенье: отдых.
— И никто ничего не замечал?
— Кому жаловаться? Жертвы — наркоманы, бродяги, проститутки. Когда пропал белый мальчик, донья Килрой начала звонить в посольство. И только тогда мексиканская полиция почесалась.
Я допил мутную воду. Доктор был прав — она оставляла во рту вкус железа и страха.
— Вы видели Констансо лично?
— Дважды. Первый раз — когда он пришёл забирать тело своей матери из морга. Плакал. Целовал её лоб. Выглядел как нормальный скорбящий сын. Второй раз — когда мы нашли его ритуальный кабинет. Там была Библия, раскрытая на книге Левит. А рядом — ступка с человеческими зубами. И он не выглядел сумасшедшим, сеньор. Он выглядел сосредоточенным, как часовщик. И это страшнее всего.
Я встал. Спина затекла от трёх часов в подвале среди формальдегида и чужих смертей. Спрятал блокнот. Спросил напоследок:
— Что вы посоветуете, доктор?
Мартинес посмотрел на банку с обрубком кисти. Потом на потолок, где застревал мухами грязный светильник.
— Я советую вам вернуться в Техас, мистер Пирс. Скажите матери Килроя, что вы ничего не нашли. Возьмите деньги и выпейте виски. Потому что правда… — он понизил голос до шёпота, — правда в том, что её сын уже в котле. Какая-то его часть, может быть, уже внутри богатого мексиканского генерала, который выпил зелье Констансо, чтобы вылечить рак. В каком-то смысле Марк Килрой бессмертен. Но ни одна мать не захочет это услышать.
Я вышел на улицу. Ночь в Матаморосе была липкой и горячей, как рана. Я купил стакан апельсинового сока у уличного торговца, выпил залпом. Вкус был приторным, но это было лучше, чем формалин.
На следующий день я поехал на окраину. Мне нужен был Серхио. Хусто, бармен, вспомнил, что тот часто зависал в баре «Эль-Койот» на улице Лаурелес. Место было хуже, чем «Лас Пальмас» — меньше света, больше грязи, и шлюхи, которые не скрывали лиц, потому что боялись не клиентов, а своих сутенёров. Я сел за столик у стены и заказал жареную кукурузу.
Серхио пришёл через час. Я его узнал по ожерелью — хотя сегодня он был без костей, только белая рубашка и чёрные джинсы. Высокий, не старше тридцати, с короткой стрижкой и родимым пятном над губой. Он сел напротив меня, взял мою тарелку с кукурузой и начал есть.
— Ты Джек, — сказал он. Не спросил. Утвердил.
— Откуда знаешь?
— В Матаморосе чужаки не появляются просто так. Чужаки появляются, чтобы найти того парня. Рыжего. Мы не брали его.
— Я не говорил, что вы брали.
— А зачем ещё тебе Серхио?
Он улыбнулся. Зубы — идеальные, словно он тоже учился на медика, чтобы ставить себе виниры. Я выдержал паузу.
— Адольфо Констансо твой босс, — сказал я.
— Мой учитель.
— Скажи мне, где Килрой. Живой или мёртвый. Заплачу.
Серхио перестал жевать. Наклонился ко мне через стол. Из его рта пахло кукурузой, и ещё — странно — сандаловым маслом. Духи убийцы.
— Слушай меня, гринго. — Голос упал до шелеста. — Ты не найдёшь его. Потому что мы уже нашли тебя. В мотеле «Дель Норте», номер 212. Ты спишь с двумя подушками, ставишь стул под ручку двери и храпишь. А ещё у тебя в бардачке «севика» лежит «беретта» 92F, номер LW-4552.
Я похолодел, но лицо не изменило.
— Ты угрожаешь частному детективу, Серхио? Это федеральное преступление.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю. Адольфо не хочет проблем с американским правительством. Поэтому твой парень — не наша заслуга. Ищи в другом месте. Или не ищи. Потому что после того, как ты уйдёшь, я позвоню ему, и он решит, жить тебе или нет.
Серхио встал. Вынул из кармана платок, вытер пальцы и положил его на стол. На белом хлопке остался отпечаток — не пальца, а кольца. С черепом.
Я смотрел, как он выходит из бара. Дверь хлопнула, и музыка — какая-то местная баллада о несчастной любви — стала слышнее. Или тише. Я не понял. Мои уши заложило, как после взрыва.
Я не поехал в мотель. Вместо этого я долго бродил по улицам, меняя маршрут, проверяя хвосты. За мной следили. Серый «додж» с тонированными стёклами, который то появлялся в зеркалах заднего вида, то исчезал. В какой-то момент я свернул в переулок, перемахнул через забор и упал в чей-то сад, полный колючих кактусов. Левую ладонь разодрал до крови. Лежа на земле, сжимая колючки, я смотрел на небо. Звёзды в Матаморосе были тусклыми, пыльными — не такими, как в Техасе. И вдруг я понял, что не дышу. Не потому, что боялся. А потому, что воздух вокруг пах смертью так густо, будто я лежал внутри котла Констансо.
На рассвете я позвонил Филу Джордану.
— Они знают, где я живу. У них мой номер машины и оружия. Как?
— Джек, — голос Фила был спросонья сиплым, но напряжённым, — ты работаешь на кого-то?
— На мать пропавшего парня.
— Нет. Слушай меня, Джек. Я проверил. Твой номер в мотеле забит на Констансо через департамент иммиграции. Кто-то из таможни слил данные. Твой «севик» отслеживают через GPS — прошлогоднюю модель, «шевроле» ставит маячки в аудиосистемы по заказу правительства. И твою «беретту»… нашли в грузе конфискованного оружия в 87-м. Серийный номер числится в базе ATF как утерянный.
— Кто их навёл?
— Навёл? Адольфо Констансо не «наводят», Джек. Он сам — наводчик. У него люди в полиции штата, в миграции, в мэрии Матамороса и, видимо, даже в вашем браунсвиллском управлении шерифа.
Я закрыл глаза. Перед веками плыли красные круги.
— Что мне делать?
— Уезжай. Прямо сейчас. Оставь это дело федералам. Мы запустим расследование через посольство. Есть шанс, что ПИФ — мексиканская федеральная полиция — проведёт рейд на ранчо.
— Когда?
— Через неделю, через месяц. Когда мы соберём доказательства.
— А Марк Килрой?
— Марк Килрой уже, сука, мёртв, — прорычал Фил. — Я не хочу, чтобы ты стал следующим котлом.
Он был прав. И это бесило.
Я поехал на границу. Мост Фри Трейд в утреннем свете выглядел как железная челюсть, которая смыкается над рекой Рио-Гранде. Я пересёк его в 8:15 утра, показал паспорт пограничнику, который даже не посмотрел мне в глаза. Техасская сторона пахла бензином и пончиками. Я был в безопасности. Я был в аду безопасности, где ни одна мать не получит ответа, где четыре папки доктора Мартинеса пылятся в подвале, а рука в банке так и плавает в формалине, прося, чтобы её похоронили по-человечески.
Но я вернулся. Через три дня. Потому что Элейн Килрой прислала мне по почте фотографию её сына — на выпускном из колледжа, в синем галстуке, с улыбкой, которая точно не предназначалась мексиканскому культу смерти. И я подумал: если я не сделаю это, кто сделает?
Вторая поездка стала последней.
Глава третья. Ранчо «Санта-Элена»
Я перешёл границу в пять утра. Без машины. Без оружия. С одним рюкзаком, в котором были фонарик, аптечка, бутылка воды и диктофон. И ещё — маленький магнитик с ковбоем, который подарил мне мой покойный партнёр Лу Морган перед тем, как ему вынесли мозги в Эль-Пасо. На удачу. Дурацкая надежда.
Я сел на автобус до Матамороса, потом на такси до развилки, знакомой по прошлому разу. Водитель, другой парень, не Карлос, высадил меня за два километра до ранчо. Я пошёл пешком. Утро было серым, влажным, безветренным. Птицы не пели. В Мексике птицы всегда поют на рассвете, но не здесь. Здесь было кладбище не только для людей.
Ранчо встретило меня тишиной. Ворота — закрыты на цепь, но цепь была новая, с блестящим замком. Я обошёл стену с северной стороны. Там, за кустарником акации, в бетоне была трещина. Человек среднего телосложения мог протиснуться. Я протиснулся. Рюкзак застрял на секунду, стащил с плеча — я повис на животе, как тюлень, пока не вывалился внутрь.
Внутри пахло мясом. Не жареным, не варёным — именно сырым, как в забойном цеху. И тишина. Ни собак, ни людей, ни ветра.
Я пересёк двор, пригибаясь к земле. Жилой дом — одноэтажное строение из шлакоблока с плоской крышей. Сарай с открытыми дверями, внутри — старый «форд» с техасскими номерами, тот самый. Дальше — навес, под которым стоял железный котёл. Метра два в диаметре, чёрный, с налётом сажи. Внутри — засохшая корка, похожая на лаву. Я заглянул внутрь, включил фонарик. На дне что-то белело. Не лава. Кости. Мелкие, вроде птичьих, но с суставами, как у человека. Фаланги пальцев.
Я хотел сделать снимок, но диктофон упал, когда я полез через щель. Осталась только голова и руки. Я достал блокнот, начал рисовать схему расположения.
Прошёл к жилому дому. Дверь была не заперта. Внутри — дешёвая мебель, пластиковые стулья, на стенах — католические распятия, перемешанные с изображениями скелетов в цилиндрах. Санта Муэрте, Святая Смерть. Её культ в Мексике почти легален — но на столе лежал нож. Не кухонный. Длинный, с костяной рукоятью, на лезвии — зазубрины, и въевшаяся ржавчина. Не ржавчина. Кровь.
Я поднялся по лестнице на второй этаж. Там была спальня. Пахло потом, сандалом и дешёвым ромом. На кровати — раскрытая Библия. Ветхий Завет, Левит, глава 17: «Потому что душа тела в крови, и Я назначил её вам для жертвенника». Строчки подчёркнуты синими чернилами. А рядом — тетрадь в кожаной обложке. Я открыл. Исписанная убористым почерком, на испанском, с рисунками диаграмм. Ритуалы. Список ингредиентов: «cerebro humano, polvo de hueso, sangre de virgen, grasa de niño». Мозг человеческий, костяная пыль, кровь девственницы, детский жир.
Я почувствовал, как желудок сжимается в кулак. Попятился к выходу. И тут услышал шаги.
Они шли со двора. Тяжёлые, неспешные. Двое, может, трое. Я метнулся в кладовку за спальней — тесную, без окон, заваленную мешками с сухой кукурузой. Забился между стеной и мешком, прижал колени к груди. Шаги поднялись по лестнице.
— …no dejó nada, — голос низкий, мужской. — El americano no entró.
— Revisa abajo otra vez. El Padrino no quiere testigos.
Второй голос. Моложе, но жёстче. Я зажал рот ладонью. Сердце колотилось так, что я боялся: они услышат его.
Тени прошли мимо кладовки. Я увидел край белой рубашки, край чёрной кожи — ботинки с квадратными носами. Кто-то чихнул. Потом заговорил третий — женский, с хрипотцой:
— Он был здесь. Я чую его одеколон. Дешёвый, американский.
Они остановились в трёх метрах от меня. Женщина сказала: — Зажги свечу.
Я услышал щелчок зажигалки. Свет просочился под дверь — тёплый, масляный. Женщина начала что-то бормотать. Слова были на языке, который я не узнал. Конголезский, может быть. Или просто бессмысленный набор звуков. Она повторяла одно имя: «Нзамби, Нзамби, Нзамби».
Я не дышал. Я не двигался. Я стал частью мешка с кукурузой, частью стены, частью этого дома смерти.
Прошло десять минут. Свеча погасла. Шаги удалились, спустились по лестнице, вышли во двор. Дверь дома хлопнула. Тишина.
Я сидел ещё час. Потом выбрался из кладовки, спустился, вылез через ту же щель в стене и пошёл. Не бегом. Бег привлекает внимание. Я шёл, считая шаги, пока вдали не показались огни грузовика. Я остановил попутку. Водитель, мексиканский фермер, молча кивнул, когда я попросил отвезти до границы.
Всю дорогу я сжимал в кармане тетрадь, что украл из спальни. 32 страницы нечеловеческого бреда. На последней странице — список имён. Шесть американцев, включая одно: «Marc Kilroy, 21, médico estudiante, Corpus Christi». Напротив — каллиграфическим почерком: «Sacrificado el 15 de marzo. Cuerpo desmembrado. Cráneo — para la Nganga. Manos — para El Padrino. Corazón — ofrecido a Nzambe».
Пятнадцатое марта. Он умер на второй день после исчезновения.
Я передал тетрадь Филу Джордану через неделю. 1 апреля 1989 года, в день дурака, мексиканская федеральная полиция провела рейд на ранчо «Санта-Элена». Нашли три котла с человеческими останками, семь захоронений, ритуальные ножи, маски из человеческой кожи и молитвенники, написанные на латыни задом наперёд.
Адольфо Констансо сбежал. Его нашли через месяц — в канализации, с четырьмя пулевыми ранениями. Убит своими же. Сообщники сказали, что Эль-Падрино «потерял связь с духами» и поэтому должен умереть.
Но останки Марка Килроя нашли не сразу. Череп — в железном котле, залитый воском и кровью. Руки — в трёх разных местах, расчленённые по суставам. Сердце — в стеклянной банке с надписью «Para la salud de la familia Hernandez». Для здоровья семьи Эрнандес.
Тело, какое от него осталось, перевезли в Техас. Элейн Килрой похоронила сына 19 мая. Она не плакала на похоронах. Она стояла у гроба с таким лицом, будто пыталась запомнить каждую черту, потому что знала: после того, как закроют крышку, она никогда больше не увидит его целым.
Мне она прислала чек на остаток суммы. Тысячу долларов. Я не обналичил. Храню в сейфе вместе с магнитиком-ковбоем. Напоминание о том, что иногда правда не освобождает. Иногда правда просто заставляет тебя осознать, что в мире есть люди, которые варят сердца в котлах, и ничего — слышишь, мать твою, ничего — ты с этим не сделаешь.
Эпилог. Голос из-под земли
Прошло три года. Я уже не работаю детективом. Иногда ко мне приходят люди и просят найти пропавшую собаку или проверить мужа на неверность. Я отказываю. Моя последняя история была про Марка Килроя. После неё я перестал спать с выключенным светом.
Сегодня ночью мне приснился котёл. Огромный, чёрный, с кипящей кровью, и на поверхности плавали маленькие белые кости, похожие на игральные кубики. Я смотрел в котёл и видел там своё лицо — сморщенное, варёное, с выпученными глазами. И голос из котла сказал: «Ты следующий». Я проснулся в холодном поту. Рядом никого. Тишина.
Но когда я повернул голову к двери, то увидел, что коврик, который я кладу под щель, сдвинут. Словно кто-то заходил. Или выходил.
Я не стал проверять замок. Зачем? Если Констансо мёртв, если его секта разбежалась, если Марка Килроя похоронили, — почему я до сих пор вздрагиваю от скрипа половиц? Почему, когда я мою руки, мне кажется, что вода пахнет формалином? Почему иногда, среди бела дня, я слышу барабаны — низкие, гулкие, как удары сердца в последнюю минуту жизни?
Вы дочитали эту историю. Вы знаете правду. Но теперь и вы будете оглядываться в темноте. Вы будете бояться открытых дверей и людей в белых рубашках. Вы будете слышать шёпот — неважно, на каком языке, — который шепчет ваше имя задом наперёд.
Это не книга. Это было на самом деле. Март 1989-го, Матаморос, Мексика. Студент-медик Марк Килрой вошёл в бар, а вышел — ингредиентом.
Бойтесь. Но помните: страх — это лучшее, что у вас есть. Без страха вы не отличите живого от мёртвого. А иногда, как в Матаморосе, эта разница — только вопрос времени.
Конец.
