Черный как память Читать детективный роман онлайн
Глава 1. Дождь над могилой
Дождь в этом городе всегда начинался одинаково — как чья-то давно забытая ложь. Сначала тихо, неуверенно, будто проверяя, не прогонят ли. А потом — стена. Ливень становился единственной реальностью, смывая с асфальта имена, даты, обещания. Оставалась только грязь.
Я стоял под козырьком закрытого ломбарда на пересечении Третьей и Мейпл-стрит. Воротник плаща промок насквозь за первые пять минут, сигарета превратилась в мокрый комок табака. Я выбросил её в лужу, где она зашипела, как последняя надежда самоубийцы.
— Мистер Вульф?
Голос принадлежал женщине. Я повернул голову. Она стояла в двух шагах, под зонтом, который стоил больше, чем моя квартира за полгода. Красный шелк, костяная ручка. Лица не разглядеть — тень от зонта резала её пополам, оставляя видимыми только губы. Тонкие, сжатые в линию, без помады.
— Допустим, — сказал я. Голос сел от холода и никотина. — Кто спрашивает?
— Меня зовут Лена. Лена Морис.
Фамилия ничего мне не сказала. А должна была. В моём деле молчащая фамилия — это либо новичок, либо труп, который ещё не нашли.
— Чем обязан, мисс Морис?
Она сделала шаг вперёд, и свет уличного фонаря наконец добрался до её лица. Скулы острые, как лезвие бритвы. Глаза тёмные, без блеска. Волосы — чёрные, волнистые, падают на плечи, как траурная вуаль. Лет тридцать, плюс-минус война, которую она уже успела проиграть.
— Мне нужна помощь.
— Ломбард закрыт. Если ищете, где заложить кольцо — обойдите квартал, там круглосуточный.
— Я ищу человека, мистер Вульф. Мужа.
Я засмеялся. Получилось хрипло, как у туберкулёзника в последней стадии.
— Детективное агентство «Вульф и партнёры» закрыто восемь месяцев назад. Сгорело дотла. Буквально. Вместе с партнёром.
— Я знаю, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. — Поэтому я здесь.
— Тогда вы знаете больше, чем я. Потому что я — здесь, потому что здесь платят за виски и за съёмную комнату над китайской прачечной, где пахнет потом и кислой капустой. А не потому, что я всё ещё детектив.
Она опустила зонт. Дождь немедленно вцепился в её волосы, в плечи, в это чёрное пальто с меховым воротником. Ей было всё равно.
— Три недели назад мой муж, Александр Морис, вышел из дома и не вернулся. Полиция сказала — взрослый мужчина, имеет право исчезнуть. Отказали в розыске.
— Умная полиция, — кивнул я. — Взрослый мужчина имеет право исчезнуть. Особенно если ему есть от кого.
Она не моргнула. Только губы чуть дрогнули — не от обиды, от холода.
— У нас был… трудный брак. Но он не из тех, кто уходит. У него бизнес, обязательства. Он бы не бросил.
— Какой бизнес?
Пауза. Дождь наполнил эту паузу свистом и грохотом воды о жестяной козырёк.
— Ночные клубы. Рестораны. Немного недвижимости.
— Немного недвижимости, — повторил я. — И ни одного человека с оружием, который мог бы сказать, куда делся босс?
— Это сложно.
— Всё сложно, мисс Морис. Особенно когда у клуба на вывеске горит неон, а под вывеской стоит тело в мешке для мусора.
Она протянула руку. Белая, тонкая, с длинными пальцами пианистки или шулерши. На ладони лежал конверт.
— Две тысячи. Аванс. Завтра принесу ещё столько же, когда увижу, что вы действительно работаете.
Я взял конверт. Не потому, что был жадным. Потому что два месяца без нормального заказа — это два месяца долгов китайцу снизу, который уже начал поглядывать на мои почки.
— Что вы хотите знать?
— Где он. Живой или… — она запнулась впервые за весь разговор. — В любом случае.
— Почему я? Частных детективов в городе полно. Некоторые даже лицензию не просрочили.
Лена Морис подняла зонт, снова пряча лицо в тень. Только голос остался — низкий, чуть хрипловатый, как у певицы из дешёвого джаз-клуба в три часа ночи.
— Потому что ваш партнёр, Джейкоб Харрис, работал на моего мужа два года назад. Нашёл одну вещь. Очень ценную. Александр доверял только ему. А когда Джейкоб сгорел… Александр сказал, что вы — единственный, кто умеет искать так же.
Призрак Джейкоба стоял между нами, мокрый и обгоревший одновременно. Я не видел его мёртвым — тело нашли через три дня под обломками офиса, обугленное до неузнаваемости. Но опознали по часам. Старым «Омегам», которые я подарил ему на сорокалетие.
— Ладно, — сказал я. — Оставьте адрес, с которого он ушёл. И фотографию. Свежую.
— Фотография в конверте. Адрес — Парк-авеню, 114, квартира 12Б.
— Дорогой район для человека, который пропадает без вести.
— Мы не бедствуем, мистер Вульф. Но деньги не пахнут, пока не начнут гнить.
Она развернулась и ушла. Красный зонт качался в серой мгле, как раненый фламинго. Через двадцать секунд её проглотил дождь.
Я достал вторую сигарету. Закурил под козырьком, прикрывая огонь ладонью. В конверте лежали две тысячи наличными — хрустящие, пахнущие типографской краской — и фотография 10 на 15. Мужчина лет сорока пяти, гладко выбритый, в дорогом пиджаке. Светлые волосы зачёсаны назад, глаза голубые, холодные, как лёд на зимней реке. Никакой улыбки. Александр Морис смотрел на меня так, будто уже знал, что я не найду его живым.
А может, и не хотел, чтобы нашли.
Глава 2. Тот, кто платит
Китайская прачечная «Лотос» пахла так, как пахнут все китайские прачечные в этом городе — крахмалом, потом и древними тайнами, которые лучше не разгадывать. Мой подъём был сбоку, узкая лестница без перил, ведущая на второй этаж. Ступеньки скрипели, как старые матросы, помнящие ещё деревянный флот.
Квартира состояла из одной комнаты, крошечной ванной и кухонного угла, где двухконфорочная плита соседствовала с раковиной, полной немытой посуды. Занавески серые, лампочка под потолком тусклая — шестьдесят ватт, не больше. Мебель — кровать, стол, два стула, шкаф, дверца которого не закрывалась с 1947 года. И телефон. Чёрный, дисковый, единственное, что связывало меня с миром живых.
Я повесил плащ на спинку стула, налил виски в единственный чистый стакан и сел за стол. Фотография Мориса смотрела на меня с расстояния вытянутой руки.
Джейкоб работал на него. Это было странно. Джейкоб ненавидел ночные клубы, ненавидел деньги, которые пахнут гнильцой. Он был из тех детективов старой закалки, которые верят в правду и справедливость, пока пуля не пробьёт им лёгкое. Мне всегда казалось, что именно вера его и убила.
Я перевернул фотографию. На обратной стороне — адрес, написанный женским почерком: «Парк-авеню, 114, кв. 12Б». И дата — 12 марта. Три недели назад.
Телефон зазвонил, когда я допивал второй стакан. Гудок резкий, неприятный, как удар кнута.
— Вульф, — сказал я в трубку.
— Мистер Вульф, — голос мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой, похожей на ту, что бывает у заядлых курильщиков или у тех, кому перерезали горло, но не до конца. — Не советую вам браться за это дело.
— Во-первых, я ещё не взялся. Во-вторых, кто это?
— Человек, который заботится о вашем здоровье. Бросьте конверт в мусор. Забудьте, как зовут женщину, которая вам его передала. И проживёте дольше.
— Угроза?
— Констатация факта. Последний детектив, который лез в дела семьи Морис, закончил в крематории. Своём собственном, до срока.
В трубке стало тихо. Он повесил трубку.
Я медленно положил телефон на рычаг. Вытащил сигарету, закурил, глядя в потолок, где желтело влажное пятно от протекающей крыши. Капли падали в жестяное ведро с ритмом метронома.
Джейкоб сгорел в собственном офисе. Сначала мне сказали — замыкание проводки, ветхое здание. Потом я нашёл остатки канистры в подвале. Бензин. Кто-то облил помещение бензином и поджёг. А Джейкоб был внутри. В три часа ночи. Один.
Полиция дело закрыла. Пожар — несчастный случай. Труп — жертва несчастного случая. Жизнь — продолжается.
Я посмотрел на конверт. Две тысячи лежали на столе. Запах краски смешивался с запахом виски и дешёвого табака.
У меня не было лицензии. Не было партнёра. Не было ничего, кроме долгов и этой комнаты, где даже стены пахли поражением.
Но был долг перед Джейкобом. Не тот, который пишут в расписках. Другой. Когда мы начинали, он вытащил меня из помойки после того, как меня уволили из полиции. Сказал: «Никто не умеет искать лучше, чем тот, кто сам был потерян».
Я вытряхнул пепел в грязную кружку. Взял фотографию Мориса, поднёс к лампе.
— Хорошо, Александр. Давай посмотрим, кто ты такой, что за тебя уже звонят и обещают сжечь заживо.
Глава 3. Парк-авеню, 114
Утром дождь кончился. Город стоял серый, мокрый, униженный. Лужи отражали небо — такое же серое и пустое, как моё будущее.
Я надел чистую рубашку, единственный галстук без пятен и пиджак, который помнил ещё лучшие времена. В зеркале напротив отражался мужчина сорока семи лет с мешками под глазами и сединой на висках, появившейся в тот год, когда ушла жена. Или годом позже, когда умер Джейкоб. Даты смешались в кашу, которую уже не разобрать.
Парк-авеню, 114, оказалось двенадцатиэтажным домом из красного кирпича, с консьержем в униформе и мраморным полом в вестибюле. Пахло здесь деньгами и цветами — свежими, дорогими, в огромных вазах. Я чувствовал себя чужим, как крыса в музее.
Консьерж — здоровенный парень в синем мундире с золотыми пуговицами — посмотрел на меня с тем особым выражением, какое бывает у швейцаров дорогих отелей, когда к ним заходит бродяга погреться.
— Вы к кому?
— Морис, квартира 12Б.
— Вы по записи?
— Я от мистера Мориса. По рабочим вопросам.
Парень сомневался ровно три секунды. Потом кивнул и нажал кнопку вызова лифта. Деньги открывают любые двери, даже когда их нет. Достаточно, чтобы те, кому они платят, поверили в их существование.
Лифт поднял меня на двенадцатый этаж. Коридор тихий, ковры мягкие, как в родильном отделении. Ни звука. Только мои шаги — глухой стук подошв по безмолвию.
Дверь 12Б была дубовая, тяжёлая, с латунной табличкой «Морис». Я позвонил. Тишина. Позвонил ещё раз. За дверью — ни шороха.
Потом я заметил, что дверь приоткрыта. Миллиметра на три. Не заперта. Или забыли закрыть, или…
Я достал из кармана пиджака «кольт» — маленький, пятизарядный, купленный с рук через три дня после похорон Джейкоба. Толкнул дверь плечом.
Квартира пахла смертью. Не разложением — пока нет. Другим. Затхлостью, отсутствием движения, застоявшимся воздухом, в котором никто не дышал уже давно.
Гостиная была обставлена как в каталоге дорогой мебели — кожаный диван, стеклянный стол, стеллажи с книгами, которые никто не читал. На стенах — картины, возможно, настоящие. Я не разбирался. С единственной картиной в моей жизни, которую я хотел бы повесить на стену, был портрет человека, убившего Джейкоба. И красок для него мне не нужно — только пуля.
— Миссис Морис? — позвал я, хотя знал, что она не ответит. Лена была вчера в другом пальто, с другим запахом. Здесь она не жила. Или жила, но давно.
Я прошёл в коридор. Три комнаты: спальня, кабинет, ванная. В спальне кровать была застелена, на тумбочке — пустая чашка из-под кофе. Коричневое кольцо на дне. Недельной давности, не меньше.
Кабинет. Вот здесь было интересно.
Письменный стол огромный, из красного дерева, с инкрустацией. На столе — чисто. Слишком чисто. Как будто кто-то прошёлся тряпкой и стёр всё. Но я нагнулся и заглянул под стол. Клочок бумаги прилип к столешнице снизу, держался на одном уголке.
Я аккуратно отлепил его. Клочок блокнота, размером с почтовую марку. На нём были написаны два слова: «Черный архив». И адрес — склад на набережной, в старой промышленной зоне.
Бумага пахла женскими духами. Те же духи, что и у Лены вчера под дождём.
Я сунул клочок в карман и уже хотел выходить, как услышал звук. Сзади. Шаги на ковре. Бесшумные, почти неуловимые, но я научился слышать тишину ещё в полиции, когда патрулировал ночные улицы и знал, что опасность рядом за три квартала.
Обернулся.
В дверях стоял человек. Высокий, худой, в чёрном костюме. Лицо — как у покойника, восковое, с проваленными щеками и глазами без глубины. Светлые, почти белые волосы зализаны назад. На руках — чёрные перчатки. В правой руке — пистолет с глушителем.
— Вы очень шустрый для человека, который должен быть мёртвым, — сказал он голосом без интонаций. Как робот, которого научили говорить, но забыли научить чувствовать.
— Меня это часто удивляет, — ответил я, медленно поднимая руки. Мой «кольт» был в кобуре под мышкой, но достать его за секунду до того, как он нажмёт на спуск — самоубийство. — Вы от кого?
— От того, кому не нравятся вопросы.
— Тогда у нас общий враг. Мне тоже не нравятся вопросы. Особенно те, на которые нет ответов.
Он сделал шаг вперёд. Я шагнул назад. Кровать. Если упасть за неё…
— Стойте, — сказал он.
Я не остановился. Потому что если человек с глушителем говорит «стойте», он не договорит — он выстрелит.
Он выстрелил.
Пуля прошла в сантиметре от моего уха и впилась в подушку. Я перекатился через кровать, выхватил «кольт» и нажал на спуск, даже не целясь. Хлопок — и люстра взорвалась фонтаном стекла. Человек в чёрном отшатнулся, прикрывая лицо.
Этого времени хватило.
Я выскочил в коридор, сшиб ногой напольную вазу — пусть запутается в осколках — и рванул к двери. Лестница. Чёрт с лифтом. По лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки, как в молодости, когда за мной гнались бандиты из южного квартала.
На восьмом этаже я услышал его шаги сверху. Равномерные, спокойные. Он не бежал. Он знал, что я никуда не денусь.
На первом этаже я вылетел в вестибюль. Консьерж открыл рот, но я не дал ему сказать ни слова — просто ткнул пистолетом в сторону лифта.
— Звоните в полицию. На двенадцатом этаже мужчина с оружием.
И выбежал на улицу.
Холодный воздух ударил в лёгкие, как пощёчина. Дождь начался снова — мелкий, противный, как чувство вины. Я шёл быстро, не оглядываясь, свернул в первый переулок, потом во второй. Только на Третьей улице, у того самого ломбарда, я остановился, прислонился к стене и достал сигарету.
Руки дрожали. Не от страха. От злости.
Теперь я знал точно: Александр Морис не пропал. Его спрятали. А может — убили. И те, кто это сделал, готовы убрать любого, кто начнёт задавать вопросы.
В кармане хрустел клочок бумаги. «Черный архив».
Я закурил и пошёл в сторону набережной. Дождь лил всё сильнее, но мне было всё равно. В конце концов, когда ты уже мёртв внутри, вода снаружи не имеет значения.
Глава 4. Гавань потерянных душ
Набережная в этом городе была местом, куда приезжали умирать. Не сразу — сначала пить, потом торговать последним, потом уже просто ждать, когда холодная вода Океана заберёт то, что от тебя осталось. Склады тянулись вдоль гранитной стены на полмили — ржавые ангары с выбитыми окнами, бетонные коробки без крыш, железные ворота, на которых граффити спорили с вековой грязью.
Дождь здесь казался другим — солёным, липким, как пот умирающего. Он смешивался с запахом рыбы, мазута и дешёвого пойла, которое продавали в портовых кабаках без вывесок.
Я нашёл нужный склад по номеру, выведенному чёрной краской на облупившейся стене: «17». Ворота были закрыты на цепь, но сбоку, как и полагалось в таких местах, имелась дверь для своих. Ручка — холодная, шершавая от соли. Я нажал. Дверь поддалась с протяжным скрипом, похожим на стон.
Внутри пахло плесенью, старой бумагой и чем-то сладковатым, от чего ноздри раздувались. Формалин? Или просто отрава, которую хранили здесь контрабандой?
В центре склада горела одна-единственная лампа, подвешенная на проводе к потолочной балке. Свет вырывал из темноты стол, два стула и полки с папками. Много папок. Рядами, как в архиве. «Черный архив», значит.
— Входи, детектив, — раздался голос из темноты. Старческий, с присвистом, как у человека, который курит марихуану с двенадцати лет. — Я ждал тебя. Но не так скоро.
Я сунул руку под пиджак, туда, где лежал «кольт». Шагнул в круг света.
Из тьмы выплыл старик. Маленький, сутулый, в засаленном пальто, которое носило на себе все запахи последних тридцати лет. Лицо в морщинах — таких глубоких, будто кто-то провёл по нему лезвием. Глаза — один синий, второй мутно-белый — смотрели с той особенной хитростью, какая бывает только у тех, кто пережил войны, революции и по крайней мере двух жён.
— Ты кто? — спросил я, не убирая руки с оружия.
— Зови меня Док. Все так зовут. Потому что я лечил души, а не тела. — Он усмехнулся, показывая щербатые зубы. — Хотя тела тоже приходилось. Особенно когда они не хотели говорить.
— Это твой архив?
— Я его хранитель. Но хозяин — другой. — Док подошёл к столу, сел на шаткий стул, жестом приглашая меня на второй. — Садись, Вульф. Не бойся. Если бы я хотел тебя убить, ты бы не услышал моего голоса. С тебя бы сняли кожу в подвале дома номер шесть по Кленовой.
Я сел. Не потому, что поверил. Потому что устал стоять и потому что этот склад, этот старик, этот запах — всё это было частью головоломки, которую я начал собирать полтора часа назад на Парк-авеню.
— Александр Морис, — сказал я. — Что с ним?
Док посмотрел на меня своим разноглазым взглядом. Помолчал. Потом засмеялся — тихо, с кашлем, как умирающий движок.
— А ты прямой. Мне нравится. Джейкоб был такой же. Ценил в людях прямоту. И правильно делал — кривых вокруг и так хватает.
— Ты знал Джейкоба?
— Знал. Я много кого знал, Вульф. В этом городе каждый второй прошёл через мои руки. Не в том смысле, что ты подумал. Просто когда человеку некуда идти, он идёт сюда. К Доку. Потому что Док записывает, Док помнит, Док никому не продаст.
Он потянулся к полке, взял одну из папок, положил на стол. На обложке было написано: «Морис, Александр. 1978 — н.в.».
— Ты ведёшь досье на живых людей? — спросил я.
— Я веду досье на всех, кто переступает порог этого склада. А Морис переступал. Трижды.
— Зачем?
Док открыл папку. Внутри — фотографии, вырезки из газет, рукописные заметки, какие-то квитанции. Он перебирал их длинными грязными пальцами, как чётки.
— В первый раз, пять лет назад, Александр приходил искать делового партнёра. Партнёр исчез с деньгами. Я нашёл его через три дня. В бетонных блоках нового моста. — Док поднял один глаз на меня. — Да, я и такое умею. Не только бумажки перебирать.
— А второй раз?
— Два года назад. Он приходил с Джейкобом. — Старик произнёс это имя так, будто выдохнул дым. — Они искали одну вещь. Очень старую. Очень опасную.
У меня внутри всё похолодело. Джейкоб не рассказывал мне подробностей об этом деле. Только обмолвился однажды за виски: «Вульф, есть вещи, которые лучше не знать. Тяжелее нести».
— Какую вещь? — спросил я.
Док закрыл папку. Положил на неё обе руки. Кожа на костяшках пожелтела, как старая кость.
— Фотографию. И дневник. Из сороковых годов. Прошлого века.
— Война?
— Страшнее. — Док наклонился вперёд, заговорил шёпотом, так, что шипение стало почти музыкальным. — В этом городе, под этим портом, в сорок третьем году утонул корабль. Не военный. Грузовой. «Чёрная вдова» назывался. На нём вывозили золото. И не только золото. Список тех, кто помогал. Тех, кто сдавал. Тех, кто прятался. Имена, даты, явки. Всё, что могло уничтожить полсотни семей до седьмого колена.
Я молчал. Такие истории я слышал раньше. В этом городе каждый второй старик хранил тайну, за которую можно было убить. И убивали. Регулярно.
— Морис хотел этот список, — сказал я.
— Морис хотел его уничтожить, — поправил Док. — Потому что его дед был в том списке. Не как герой. Как предатель.
— И Джейкоб нашёл?
— Нашёл. И отдал Александру. А Александр — сжёг. При мне. Здесь, в этой пепельнице. — Док погладил старую жестяную банку, стоявшую на столе. — И заплатил Джейкобу столько, сколько тот не видел за всю жизнь. Но Джейкоб не взял деньги. Сказал: «За такие тайны не платят. Их закапывают». И ушёл.
— А третий раз? — спросил я. — Ты сказал, Морис приходил трижды.
Старик замолчал. Глаза его — синий и белый — стали одинаковыми. Пустыми.
— Три недели назад. Он пришёл в три часа ночи. Бледный, как полотно. Весь дрожал. Сказал, что за ним пришли. Что список, который он сжёг, существует в копии. И эту копию кто-то достал.
— Кто?
— Он не сказал. Побоялся. Но дал мне вот это. — Док сунул руку за пазуху и вытащил маленький конверт, такой же, какой мне передала Лена. Только этот был мятый, с бурыми пятнами. — Сказал: «Если со мной что-то случится, передай детективу Вульфу. Тому, кто был партнёром Джейкоба».
Я взял конверт. Пальцы не слушались — не от холода, от предчувствия. Внутри лежал листок бумаги. На нём — список. Десять имён. Фамилии, которые я знал. Прокурор города. Начальник порта. Два судьи. Три бизнесмена. Лена Морис. Моя фамилия. И ещё одна — в самом низу, подчёркнутая красным.
— Чьё это имя? — спросил я, показывая на последнюю строчку.
Док перекрестился. Старый, прожжённый грешник, который торговал тайнами, как наркотиками. Перекрестился.
— Это имя человека, который сейчас сидит в кресле мэра. Только вы, дураки, зовёте его благодетелем и спасителем. А он — убийца. И его дед был убийцей. И прадед. И весь род.
Я спрятал список во внутренний карман. Поднялся. Стул качнулся и чуть не упал.
— Где Морис сейчас, Док?
— Там же, где и все, кто знал правду. — Старик кивнул в сторону окна, за которым шумел океан. — На дне. Только тела не найдёшь. Океан большой, а мешки для мусора с цепями — тяжёлые.
Я пошёл к выходу. У двери остановился. Повернулся.
— Почему ты мне это рассказал? Ты же хранитель тайн. Ты должен был молчать.
Док улыбнулся. Глаза его вдруг стали молодыми — на секунду, показалось.
— Потому что время молчать прошло, Вульф. Когда убивают прошлое, будущее становится слишком темным. А у меня есть внучка. Ей пять лет. Я не хочу, чтобы она жила в городе, где мэр — мясник, а полиция — его псы.
Он повернулся к полкам и больше не смотрел на меня. Я вышел под дождь, который стал ещё сильнее, будто сам океан решил утопить этот берег, эту набережную и всю память, которую здесь хранили.
Глава 5. Тень над городом
Я не пошёл домой. Не потому, что боялся — хотя бояться следовало. Потому что время стало резиновым: оно растягивалось между ударами сердца, как кипящая смола.
Вместо этого я свернул на Третью улицу, к тому самому бару с зелёной вывеской, где мы с Джейкобом пили каждую пятницу десять лет подряд. «У Слепого Пса» — так называлось заведение. Владелец, Фрэнк Маллой, был слеп на правый глаз после того, как ему в него плеснули кислотой в семьдесят девятом. Промышленная травма, говорил Фрэнк. Связанная с бизнесом, добавлял и подмигивал единственным оком.
Бар пустовал. Два часа дня, дождь, вторник — идеальное время для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Фрэнк протирал стаканы за стойкой, слушая джаз по радио. Старый, битый, цвета старой бронзы, он поднял голову, как только я переступил порог.
— Вульф, — сказал он. Голос — как скрежет гравия под колёсами катафалка. — Ты живой. А я думал, утоп.
— Почти, Фрэнк. Двойной виски, без льда.
Он налил. Движения медленные, почти похоронные. Я выпил залпом, поставил стакан, кивнул на добавку.
— Ты чего такой дерганый? — спросил Фрэнк, наливая второй. — Опять ищешь того, кто убил Джейкоба?
— Нет. Теперь ищу того, кто убивает всех, кто знает правду.
— Это разные люди?
— Посмотрим.
Я рассказал Фрэнку часть — то, что можно было рассказать, не подставляя его под пули. Про Мориса, про архив, про список. Про человека в чёрном на двенадцатом этаже и про то, что мэр — скорее всего — убийца.
Фрэнк не удивился. Только вытер стакан до скрипа и повесил его на крюк над барной стойкой.
— Мэр Коннорс, — сказал он. — Знаешь, откуда у него деньги на первую кампанию?
— Говорят, наследство.
— Говорят. — Фрэнк хмыкнул. — А я говорю — порт. Два контейнера в неделю без досмотра. И содержимое — не учебники по математике. И не золото. Более грязный груз. То, что превращает мужчин в рабов, а женщин — в счётчики вздохов.
— Ты знал про это?
— Знал. Все знали. Но кто против мэра? У него друзья в Вашингтоне. А у нас — дождь и долги.
— И Морис знал. Поэтому его убрали.
Фрэнк посмотрел на меня своим единственным глазом. Влажным, как рыба на прилавке.
— Морис не просто знал. Морис собирался говорить. На пресс-конференции, через три дня после своего исчезновения. Я слышал это от его адвоката. Старика Гольдмана. Но Гольдман вчера… — Фрэнк замялся. — С ним случился сердечный приступ. Прямо в офисе. Один, в субботу вечером. Тело нашли только утром в понедельник.
— Сердечный приступ, — повторил я. — У адвоката, который знал тайны.
— В нашем городе сердечные приступы случаются часто, Вульф. У всех, кто умеет считать до трёх.
Я допил виски и вышел. Дождь превратился в потоп. Похоже, сам город решил утонуть, как тот корабль в сорок третьем.
Я шёл по опустевшим улицам, и в голове крутился список Дока. Десять имён. Прокурор — мёртв. Два месяца назад, рак поджелудочной. Начальник порта — в коме уже три недели. Судья Карсон — упал с лестницы. Судья Перес — утонул в собственном бассейне, хотя плавал как ихтиандр. Три бизнесмена — двое исчезли, один в психушке с диагнозом «паранойя». Лена Морис — на свободе, но вчера она пришла ко мне. Моя фамилия — я ещё жив, но сегодня в меня стреляли.
И мэр Коннорс. Живой, здоровый, цветущий. Выступает по телевизору, говорит о борьбе с преступностью. Улыбается, как акула перед тем, как сомкнуть челюсти.
Я остановился у газетного киоска. На первой полосе вечерней газеты — фотография мэра Коннорса с подписью: «Мэр открывает новый центр реабилитации ветеранов». Ветеран. Герой. Ублюдок.
— Вам помочь? — спросил продавец, китаец с вечным насморком.
— Мне нужен телефон, — сказал я, бросив медяк на прилавок.
— В переулке, будка.
Телефонная будка пахла мочой и отчаянием. Диск крутился с противным треском. Я набрал номер, который узнал ещё вчера — с визитки, приложенной к конверту.
— Миссис Морис, — сказал я в трубку, когда на том конце ответили после четырёх гудков. — Мне нужно вас увидеть. Сейчас. И без игр.
— Мистер Вульф, — её голос был спокойным, но в нём звенела сталь. Как в лезвии, которым ещё не резали, но уже точили. — Я вас слушаю.
— Не по телефону. Где вы?
Пауза. Дождь барабанил по крыше будки, как пальцы нетерпеливого могильщика.
— Чайнатаун, ресторан «Золотой дракон». Угол Седьмой и Пайн. Через час.
— Я буду через двадцать минут.
— Не торопитесь, мистер Вульф. — Её голос стал вдруг очень тихим. — Опасность любит быстрых. А выживают — медленные.
Она повесила трубку.
Я выдохнул облако пара в холодный воздух будки. Достал сигарету, закурил, глядя на то, как табак превращается в пепел под натиском огня.
Джейкоб, старый друг, я иду по твоим следам. И надеюсь, что в конце этого пути — не такая же могила.
Глава 6. Золотой дракон
Ресторан «Золотой дракон» располагался в подвале старого доходного дома, где когда-то, до войны, была прачечная, потом бордель, потом склад контрафактного виски. Теперь здесь подавали утку по-пекински и сомнительные коктейли, от которых слепнут тараканы.
Я спустился по скользким ступеням, толкнул дверь. Внутри горел красный свет — китайские фонарики, гирлянды, дым от сигарет слоем в полметра. В углу за столиком Лена Морис сидела одна. Сегодня она была в сером платье — простом, без вычурностей, без мехов и бриллиантов. И без зонта. Волосы мокрые, но, кажется, ей было всё равно.
Я сел напротив. Официант — молодой парень с бегающими глазами — принёс чайник и две чашки. Я не притронулся.
— Вы нашли что-то? — спросила Лена, не дожидаясь, пока я заговорю.
— Нашёл. Ваш муж мёртв, миссис Морис. И вы это знали с самого начала.
Тишина. Красные фонарики качались от сквозняка, отбрасывая тени на её лицо. Тени, похожие на ожоги.
— Откуда вы знаете? — спросила она, и в голосе не было горя. Была только усталость. Такая глубокая, что, казалось, её можно потрогать руками — как песок на дне колодца.
— Потому что вы наняли меня не для поисков. Для этого есть полиция, частные сыщики с лицензией, в конце концов — экстрасенсы. Вы наняли меня, потому что я был партнёром Джейкоба. И потому что вы знали — я не успокоюсь, пока не узнаю правду. Даже если эта правда уничтожит меня.
Лена улыбнулась. Впервые. Улыбка была кривой, однобокой — как у человека, которого учили улыбаться на публике, но забыли сказать, что публика — это не только друзья.
— Александр не был плохим человеком, — сказала она. — Он был трусом. Это хуже.
— Расскажите.
Она отпила чай. Поставила чашку. Пальцы дрожали — чуть-чуть, на грани заметности.
— Три года назад Александр нашёл тот самый список. Дневник с корабля «Чёрная вдова». Джейкоб помог ему. Они уничтожили оригинал. Но мой муж не знал — идиот, наивный идиот, — что мэр Коннорс уже сделал копию. Через человека в архиве. Через человека, которого потом нашли в парке с перерезанным горлом.
— И Коннорс шантажировал вашего мужа?
— Не сразу. Сначала он просто дал понять, что знает. Потом — что ждёт. Потом — что если Александр не отдаст ему все клубы, все рестораны, весь бизнес, то список появится в прокуратуре и в газетах. Не список героев. Список предателей. С именем деда Александра.
Я молчал. Потому что в таких ситуациях слова — это лишний шум.
— Александр согласился, — продолжила Лена. — Он отдал всё. Осталась только квартира на Парк-авеню, оформленная на меня. И деньги на моём счету, которые Коннорс не мог тронуть — потому что они мои, а не Александра. Но через месяц мэр вернулся. Сказал, что этого мало. Что Александр должен уехать. Навсегда. В страну без экстрадиции. Иначе список уйдёт в прессу.
— И он согласился?
— Он хотел. Собрал чемодан. Купил билет. А за день до отъезда узнал, что копий было две. И вторая — у прокурора.
— Который умер от рака.
— Которого убили, — поправила Лена. Глаза её стали мокрыми, но она не плакала. Слишком долго училась не плакать. — Александр понял, что Коннорс никогда его не отпустит. Уж слишком много он знал. И тогда муж решил созвать пресс-конференцию. Рассказать всё. Про список, про корабль, про дела мэра с портом, про тот бордель в подвале портового склада, который Коннорс сдаёт в аренду за наличные.
— И Коннорс его убрал.
— Через два дня после того, как я узнала о пресс-конференции, Александр не вернулся домой. Я звонила — его телефон молчал. Я обзвонила всех друзей — никто ничего не знал. Я пошла в полицию — они сказали, что, возможно, он ушёл к любовнице. — Лена засмеялась. Сухо, как шелест осенних листьев. — Любовница была у меня. Не у него. Но это неважно.
— И вы пошли ко мне.
— Потому что вы — единственный, кто не боится. Или кому нечего терять. Я смотрела ваше досье. Уволен из полиции за избиение подозреваемого. Лишён лицензии за превышение полномочий. Партнёр убит. Жена ушла. Живёте в каморке над прачечной. Вы — идеальный кандидат для дела, из которого не возвращаются.
— Лестная характеристика, — сказал я, зажигая сигарету. — Но вы забыли одну деталь.
— Какую?
— У меня есть совесть. И она болит сильнее, чем пуля в плече.
Лена опустила голову. На секунду показалось, что она сейчас заплачет — по-настоящему, с рыданиями и дрожью. Но она сдержалась. Выдохнула. Подняла глаза.
— Список, который дал вам Док. Десять имён. Там есть и моё.
— Знаю.
— Это потому, что я помогала мужу. Возила деньги, подписывала бумаги, встречалась с людьми. Я — соучастница. Если список попадёт в полицию, меня посадят. Если попадёт к Коннорсу — меня убьют.
— А что, если я просто уничтожу список? — спросил я. — Как ваш муж уничтожил оригинал?
— Не поможет. Коннорс знает, что список существует. И пока он существует, он будет убивать всех, кто в нём упомянут. Кроме себя, конечно.
Я докурил, затушил сигарету в пустой чашке. Встал.
— Хорошо. Я сделаю так, чтобы мэр Коннорс больше не мог никого убить.
— Как? — Её голос дрожал. Впервые за весь вечер.
— Это моя работа, миссис Морис. Искать тех, кто думает, что они неуязвимы. И доказывать обратное.
Я повернулся и ушёл. Красные фонарики провожали меня до самой двери, качаясь, как языки пламени над свечой на поминках.
Глава 7. Имя на пуле
Мне понадобилось три дня, чтобы подготовиться. Три дня в этом промокшем городе, где дождь стал моим единственным попутчиком. Я следил за Коннорсом. Изучал его маршруты, его охрану, его привычки. У мэра была одна слабость — каждую пятницу, ровно в десять вечера, он ужинал в ресторане «Палладиум» на Восьмой авеню. Один. Без охраны. Якобы потому, что не хотел привлекать внимание. На самом деле — потому что встречался там с женщиной. С красивой брюнеткой, которую я видел на фотографиях в его доме. Любовница — или просто прикрытие, но факт оставался фактом: десять минут без телохранителей, пока машина делает круг и забирает его у чёрного входа.
Десять минут — это целая вечность, если у тебя есть решимость и одна пуля.
Пятница наступила быстрее, чем я ждал. Я стоял напротив «Палладиума» в подворотне, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене. Плащ промок, как обычно. Сигарета тлела в пальцах, но я не курил — просто смотрел на дым, который ветер разрывал в клочья, как плохо склеенную ложь.
В 21:58 чёрный лимузин остановился у входа. Коннорс вышел — высокий, седой, в безупречном костюме. Лицо — как у античной статуи, только глаза живые и слишком быстрые. Он сказал что-то водителю, кивнул охраннику, который остался в машине, и вошёл в ресторан.
Я ждал. Смотрел на часы. В 22:03 из машины вышел водитель, огляделся, закурил и отошёл к ларьку с хот-догами. Охранник остался в салоне, но я видел, как он включил радио и откинулся на сиденье. Не профессионалы. Люди, которым платят за присутствие, а не за риск.
В 22:07 я пересёк улицу. Тень среди теней, мокрая тряпка в потоке дождя. Чёрный вход в «Палладиум» был ничем не примечателен — железная дверь, домофон, камера. Но камера была направлена вниз, под углом сорок пять градусов. Не на меня, если пригнуться.
Я нажал кнопку домофона. Через минуту дверь открыл повар — жирный, лысый, в засаленном фартуке.
— У нас доставка сзади, — сказал я.
— Какая доставка? — он нахмурился.
Я ударил. Один удар — в челюсть, со всей силы, какой научился за годы в полиции и на улице. Повар осел, как мешок с мукой. Я перешагнул через него и пошёл по коридору, пахнущему жареным луком и страхом.
Ресторан был полон. Шёпот, звон бокалов, приглушённый смех. Коннорс сидел в кабинке у окна, напротив женщины — той самой брюнетки в чёрном платье. Они ели устриц и пили белое вино. Спокойные, уверенные, как боги, которым плевать на смертных.
Я подошёл к кабинке. Сел напротив брюнетки, рядом с Коннорсом. В руке — «кольт», направленный под столом в живот мэра.
— Добрый вечер, господин мэр, — сказал я. — У вас есть ровно минута, чтобы выслушать меня.
Женщина побледнела. Коннорс — нет. Он отпил вино, поставил бокал и посмотрел на меня с лёгким интересом, как смотрят на насекомое, которое заползло на обеденный стол.
— Вульф, — сказал он. — Частный детектив без лицензии. Убийца подозреваемого в деле о наркотиках в 2008 году. Пьяница. Бродяга. И что вы хотите мне сказать?
— Я хочу сказать, что знаю про список. Про корабль «Чёрная вдова». Про вашего деда, который был в списке доносчиков. И про то, как вы убили Александра Мориса, судью Карсона, прокурора и ещё семерых человек.
Коннорс улыбнулся. Улыбка была безупречной — тридцать две коронки, каждая стоимостью как моя квартира за год.
— Доказательства, Вульф. Где доказательства?
— Вот они. — Я вытащил из кармана список Дока. Положил на стол, между бокалами. — Десять имён. Ваше — подчёркнуто красным. И нотариально заверенные показания Лены Морис, которые я отправил своему адвокату утром. Если со мной что-то случится, они уйдут в «Нью-Йорк Таймс» и в прокуратуру штата.
Коннорс взял список. Посмотрел. Улыбка чуть поблекла — на долю секунды.
— Нотариус, который заверял показания, работает на меня, — сказал мэр. — Любой суд признает это фальшивкой.
— Тогда признайте, что эта пуля — тоже фальшивка. — Я чуть нажал стволом на его живот. Ткань пиджака продавилась. — Я пришёл не с полицией. Я пришёл с одним вопросом, господин мэр.
— Каким?
— Где тело Александра Мориса?
— В океане. Бетонные блоки, цепь, четыреста метров глубины. — Коннорс не дрогнул. Говорил так, будто обсуждал коктейль. — Вы этого хотели? Получите.
— И вы будете сидеть на своём месте до конца жизни, убивая всех, кто знает правду?
Коннорс наклонился ко мне. Так близко, что я почувствовал запах его одеколона — дорогого, французского, с нотами кожи и табака.
— Я планирую жить долго, господин Вульф. И умереть своей смертью в своей постели. А вы, вероятно, умрёте в канаве через час после того, как выйдете из этого ресторана. Потому что мои люди уже знают, что вы здесь, и уже ждут вас снаружи.
— Посмотрим, — сказал я и убрал «кольт».
Вышел через чёрный ход. Дождь не кончался. И когда двое мужчин в чёрном шагнули ко мне из темноты, я был готов.
Первый промахнулся. Я ушёл вправо, ударил его ногой в колено — хруст, крик, тело падает. Второй выстрелил. Пуля оцарапала плечо — жгучая боль, как от раскалённого гвоздя. Я выстрелил в ответ — в ногу, не в голову. Потому что не хотел быть таким, как они.
Добежал до машины — старой, раздолбанной «тойоты», которую угнал тремя часами ранее. Завёл, как научил меня Джейкоб — замыканием проводов. Газ в пол. Дождь хлещет в лобовое. Зеркала заднего вида показывают погоню — чёрный джип с тонированными стёклами.
Я петлял по улицам, выскочил на набережную. Склады. Там, где я был три дня назад. Док. Его архив.
Я влетел в ворота склада на скорости, выскочил из машины. Док сидел на своём стуле, пил чай из жестяной кружки.
— Вульф, — сказал он. — А я думал, ты уже мёртв.
— Ещё нет. Но скоро.
Снаружи взвизгнули тормоза. Дверь скрипнула. И в склад вошли они — трое. В чёрном, с пистолетами, без лиц. В центре — тот самый, с двенадцатого этажа. Восковое лицо, белые волосы, пистолет с глушителем.
— Конец игры, Вульф, — сказал он. — Отдайте список и умрите быстро. Или не отдавайте — и умрите медленно.
Док вдруг засмеялся. Встал. Снял пальто. Под пальто у него была старая кобура и в ней — револьвер. Сорок пятого калибра, ещё довоенный.
— Я хранил тайны всю жизнь, — сказал Док. — Хватит. Пора раскрыть главную.
Он выстрелил. Первый человек в чёрном упал с пробитой грудью. Второй выстрелил в ответ — пуля вошла Доку в живот. Старик охнул, но устоял. Выстрелил ещё раз — второй упал как подкошенный.
Остался только беловолосый.
Он медленно повёл стволом, выбирая между мной и Доком. Я выхватил «кольт» и выстрелил — в плечо. Беловолосый качнулся, но не упал. Выстрелил в ответ — пуля прошла рядом с моим ухом, впилась в бетонную колонну.
Док выстрелил в третий раз. Последний. Восковое лицо разлетелось красной маской. Тело рухнуло на грязный пол, дёрнулось и затихло.
Док сел на стул. Посмотрел на свою рану — кровь текла сквозь пальцы, как вода из прорванной трубы.
— Вульф, — сказал он хрипло. — Подойди.
Я подошёл. Опустился на колени. Старый, кривой, с дырой в животе — он улыбался.
— Я прожил шестьдесят семь лет. Двадцать из них — во лжи. Ты дал мне умереть честно. Спасибо.
— Док, я вызову скорую.
— Не надо. Я хочу умереть здесь. В своём архиве. Среди тайн, которые я уже не смогу рассказать. — Он протянул мокрую от крови руку и сжал мою. — Слушай. Второй список. Тот, что был у прокурора. Я… я забрал его за месяц до смерти прокурора. Он лежит в банковской ячейке. Номер 781, банк «Северная Звезда». Ключ в моём ботинке…
Он закашлялся, по губам потекла кровь.
— Отдай журналистам. Или в суд. Но чтобы правда вышла. Обещай.
— Обещаю, — сказал я, хотя знал, что правда никому не нужна. Что мэр Коннорс откупится. Что Лена Морис посадит меня за убийство — если сама не убьёт.
Но Доку это было не нужно знать.
Он закрыл глаза. Шепнул: «Джейкоб, я иду» — и затих.
Я стоял на коленях среди трёх трупов, под звук дождя, барабанящего по крыше склада. В руке — окровавленный ключ от банковской ячейки. В душе — пустота.
Эпилог. Цвета дождя
Через неделю я стоял на том же месте, где три недели назад Лена Морис впервые заговорила со мной. Под козырьком ломбарда. Дождь лил, как всегда.
Второй список ушёл в три газеты и в ФБР. Мэр Коннорс подал в отставку «по состоянию здоровья». Через два дня его нашли в собственном бассейне — сердечный приступ. Врачи сказали — естественная причина.
Лена Морис получила контроль над бизнесом мужа. Через адвоката она передала мне конверт с десятью тысячами и запиской: «Спасибо за всё. Забудьте мой номер».
Я не забыл. Я позвонил ей вчера. Трубку взял мужчина. Сказал, что Лена уехала на две недели в Европу. С новым спутником.
Майклсон — так звали второго помощника прокурора, того, кто вёл дело Коннорса. Говорят, у них роман. Говорят, они уже сняли квартиру в том же доме на Парк-авеню. Говорят, она скоро выходит замуж.
Так работает этот город. Мужья пропадают, мэры умирают, а вдовы находят утешение в объятиях тех, кто расследует их преступления.
Док похоронен на старом кладбище у порта. Я купил ему памятник — скромный, серый. Написал: «Он хранил тайны. Но сохранил правду». Прихожу каждое воскресенье, ставлю бутылку виски на могилу. Сам пью. Разговариваю с ним и с Джейкобом.
Они не отвечают. Только дождь шумит.
Я достаю сигарету. Закуриваю. Смотрю на вечерний город — чёрный, мокрый, светящийся жёлтыми окнами, как тысяча глаз, которые смотрят на тебя и не видят.
Меня снова наняли. Новая клиентка, новое дело. Пропавшая девушка, восемнадцать лет, ушла из дома и не вернулась. Родители плачут. Обещают заплатить.
Я взялся. Потому что это всё, что я умею — искать пропавших. Даже если они не хотят, чтобы их нашли. Даже если те, кто их украл, сильнее и богаче.
Дождь усиливается. Я поднимаю воротник плаща, бросаю сигарету в лужу, где она гаснет с тихим шипением.
Чёрный вход в ломбард закрыт. Выхода нет. Есть только дорога вперёд — по мокрым улицам, мимо спящих домов и горящих окон, мимо тех, кто уже мёртв, и тех, кто ещё не знает, что умрёт.
Я иду. Куда ещё идти человеку, который потерял всё, кроме привычки искать?
Ветер доносит запах океана — солёный, холодный, как прошлое.
«Прощай, Джейкоб», — думаю я.
И сворачиваю в переулок, где нет фонарей и где начинается та правда, которую никто не хочет слышать.
Конец
Город живёт. Дождь не кончается. А детектив Вульф всё ещё ищет тех, кого потеряли другие.
Черный, как память. И холодный, как океан на рассвете.
