Пролог
Тетрадь нашлась в мусорном контейнере.
Алиса заметила её, когда выносила картонную коробку из-под молока — серый уголок торчал между банановой кожурой и газетой, похожей на засохшие водоросли. Девочка не была из тех, кто суёт нос в чужие отходы. Но обложка оказалась синей, с золотыми буквами, которые просили: «Дневник».
Она вытащила находку за уголок, свободный от кофейной гущи, и уже у подъезда поняла: тетрадь не просто чужая. По запаху — а он был острым, тёплым и чуть солёным — Алиса узнала кота Маркиза.
Соседского. Трёхцветного. Пропавшего четыре дня назад.
Она села на лавочку у песочницы, где под крышкой осенние муравьи всё ещё делали вид, что живут вечно. И открыла первую страницу.
Внутри не было слов. Были царапины.
Царапины складывались в буквы. Кто-то — Алиса могла поклясться хвостом собственного пса Боцмана — кто-то водил лапой между линий. Неровно. С отчаянием. И первая запись гласила:
«Найди того, кто говорит на языке ночных солнц».
Алиса перечитала три раза. Потом подняла голову к небу — там, ещё не набрав силу, загорался первый фонарь. Но какое солнце может быть ночью? И как на нём говорят?
Она не знала ответов. Но знала другое: Маркиз не умел писать четыре дня назад. А значит, он научился — и не для того, чтобы её запись осталась единственной.
Дневник был толстым. Четыре дня Маркиз писал каждый час. И в каждой записи пряталось что-то, что мог понять только тот, кто готов ползти на четвереньках, нюхать землю и верить, что коты — не просто звери, а бывшие боги, согласившиеся на снижение должности.
Эпилогом всему Алиса ещё не знала: до отъезда неизвестных людей в сером фургоне оставалось семнадцать часов.
Часть первая. День первый. Ночные солнца
Алиса начала с того, что зарисовала карту.
Она расстелила на столе в своей комнате ватман — пахнущий кухней и старыми чертежами отца — и аккуратно перенесла царапины из дневника. Первая запись шла не первой — так решила девочка, потому что страницы пахли по-разному. Некоторые листы тянуло рыбой, другие — мокрой землёй, третьи — асфальтом после дождя.
«Маркиз метил территорию запахами, — поняла Алиса. — Он хотел, чтобы я знала: время и место важны».
Она расставила даты сама, как пазл, заглядывая между строк. И получилось:
День пропажи, утро: «Человеческая девочка с косичками насыпала в мою миску не тот корм. Я ушёл. Я злой.»
День пропажи, полдень: «За мной пришли двое. Они пахли не домом. Они пахли дорогой. Я спрятался в железной пасти, что дышит теплом даже летом.»
Вечер того же дня: «Ночное солнце здесь одно. Оно зелёное и поёт, когда дует ветер. Я пишу когтями — учился всю жизнь. Ты должна понять. Найди солнце.»
Алиса перечитала последнюю строчку пять раз. Потом закрыла дневник и вышла во двор.
Она обошла все подвалы, все гаражи, все будки теплотрасс. Железных пастей во дворе оказалось четырнадцать. Но ни одна не пахла дорогой.
Она вернулась домой, когда стемнело. Боцман заскулил — он всегда чуял её расстройство раньше, чем она сама.
— Я ничего не понимаю, — сказала Алиса псу в липкое ухо. — Зелёное солнце, которое поёт, когда дует ветер. Это же не может быть реальным.
Боцман мотнул головой и чихнул. Алиса вздохнула, перевернула страницу дневника, и там, на новом листе, царапины складывались уже в целый абзац:
«Ты сидишь сейчас и думаешь, что я сошёл с ума. Не сошёл. Кошки видят то, что люди разучились. Помнишь, как в шесть лет ты нашла в парке стеклянного коня? Он был прозрачный и звенел. Ты показала маме, но мама сказала: «Это просто отражение». Конь был настоящим. Я видел его тоже.»
Алиса замерла.
Стеклянного коня она и правда нашла. Ей было шесть, она гуляла в старом парке за школой, и конь стоял у скамейки, где обычно сидела бабушка с газетой. Прозрачный, как лед, и внутри у него что-то переливалось. Она трогала — холодный. Позвала маму, но мама ничего не увидела, только сказала: «Не выдумывай, Алиса». Конь исчез через минуту.
Она никому больше не рассказывала. Даже Боцману.
— Откуда ты знаешь, Маркиз? — прошептала она.
Ответ пришёл на следующей странице, но не царапинами — нет, там было нацарапано когтем изображение. Круг. Внутри круга — зигзаги. А снизу три слова, аккуратные, как будто кошачья лапа очень старалась:
«Я был твоим конём.»
Часть первая. День первый. Продолжение
Алиса не спала до двух ночи.
Она перечитывала дневник снова и снова, и с каждым разом мир вокруг делался тоньше, как лист старой бумаги. Маркиз писал коротко, будто знал, что времени мало (фургон с людьми, которые пахнут дорогой — она ещё не забыла эту фразу). Но между строк пряталось столько, что голова шла кругом.
«Соседняя девочка из десятой квартиры. Ей девять. Она не видит даже собак. А ты видела коня. Значит, ты сможешь меня найти.»
«Зелёное солнце — это не свет. Это звук, который стал цветом. Закрой глаза и прислушайся к тому, что обычно не слышишь.»
Алиса закрыла глаза.
Сначала она услышала холодильник — его низкое гудение. Потом дыхание Боцмана на коврике. Потом — что-то ещё. Тонкое, как волосок, почти невидимое. Где-то далеко, на границе слышимого, кто-то пел. Без слов. Просто звук, похожий на звон самого маленького колокольчика.
«А если холодно — он становится медным», — долетело откуда-то из памяти.
Алиса открыла глаза и вдруг поняла: она знает этот звук.
Раньше, когда она была совсем маленькой, он приходил по ночам. Она просыпалась, садилась в кроватке, а в углу комнаты висела зелёная точка. Точка пела. Потом всё прошло, когда Алиса пошла в первый класс и учительница сказала: «Не фантазируй, решай примеры».
— Я закопала, — выдохнула девочка. — Я сама закопала это в себе, чтобы быть как все.
Она схватила куртку и, не разбудив родителей, выскользнула в подъезд.
Боцман, разумеется, поплёлся следом.
Часть вторая. Ночной двор
Двор в час ночи был не тем местом, где Алиса обычно гуляла. Но сегодня всё выглядело иначе.
Фонари горели жёлтым, но где-то между их светом и тенью — в щелях, в углах, в воздухе над мусорными баками — она видела то, чего не замечала раньше. Серые нити, похожие на паутину. Они тянулись от домов к небу, и одни нити были толстыми, другие — тонкими, почти прозрачными.
Боцман тявкнул и ткнулся носом в одну из них — там, где нить касалась земли у старой липы. Алиса присела.
В корнях дерева лежал ключ. Маленький, бронзовый, с колечком в виде рыбьей головы.
— Маркиз, — прошептала она.
Никаких сомнений: кот работал не один. Кто-то или что-то помогало ему писать, оставлять подсказки, говорить с ней через годы, которые она успела забыть.
Она взяла ключ. Отмычкой он не был — скорее символом. «Поверни там, где ничего не закрыто», — написано было на следующей странице дневника, когда Алиса раскрыла его под фонарём.
Она пошла туда, куда вели нити. Они сгущались у подвала дома №7 — того самого, где жил Маркиз с бабушкой Верой. Подвал был закрыт. Но замок — старый, ржавый, с широкой скважиной — смотрел на девочку с насмешкой.
Ключ подошёл.
Алиса толкнула дверь, и из темноты пахнуло теплом, сухой травой и ещё чем-то — тем самым запахом дороги, о котором писал кот. Но не той дороги, где ездят машины. Другой: пахло утренней пылью, чужими городами, спелыми яблоками и морем.
Внутри подвала не было ни угля, ни пауков, ни старых труб. Внутри подвала стояла клетка. Но не железная — сплетённая из того же серого вещества, что и нити снаружи. Внутри клетки лежал Маркиз.
Он не мяукал. Он смотрел на Алису жёлтыми глазами, и взгляд его был долгим, как будто кот ждал её не четыре дня, а всю свою кошачью жизнь, которая на самом деле была длиннее, чем люди думают.
— Ты пришла, — сказал Маркиз. Ртом. Человеческим голосом, старческим и чуть хриплым, как будто он не пользовался им сто лет.
Алиса не удивилась. Удивляться после зелёных солнц и стеклянных коней было поздно.
— Кто они? — спросила она, кивнув на клетку.
— Те, кто собирает забытые вещи, — ответил кот. — Те, кто пахнет дорогой. Они ездят по дворам и забирают всё, что видели дети, а потом разучились видеть. Стеклянных коней. Поющих точек. Ночных зелёных солнц. Котов, которые помнят, как говорить.
— Но ты-то зачем им?
Маркиз прищурился. В полутьме подвала его шерсть мерцала — не просто тремя цветами, а каким-то внутренним светом, словно под кожей у него горела всё та же зелёная искра.
— Потому что я был рядом с тобой десять лет, — сказал он. — Я впитывал твои видения, как губка. Я стал их частью. Если меня увезут — они заберут и твою память. Ты перестанешь видеть что-либо необычное навсегда. Даже собак. Даже Боцмана.
Алиса посмотрела на пса. Боцман сидел у входа, наклонив голову, и явно слышал каждое слово. А потом он сделал то, чего никогда не делал прежде. Он подошёл к серой клетке, лизнул прутья, и они зазвенели — тем самым колокольным звоном, который Алиса слышала в детстве.
Прутья распались.
Эпилог
Маркиз вышел из подвала сам.
Он шёл впереди, хвост трубой, и по дороге к подъезду обернулся три раза. Каждый раз Алиса видела в его глазах что-то новое: сначала благодарность, потом усталость, потом — лукавство.
— Ты нарочно попался? — спросила она на крыльце.
Кот зевнул, обнажив розовое нёбо и белые, как сахар, клыки.
— Я не попался, — ответил он. — Я оставил дневник. Я знал, что ты будешь искать. Иначе ты бы никогда не вспомнила, что видела коня. А так — ты вспомнила. Значит, теперь это останется с тобой навсегда. Никто не заберёт.
Он потёрся о её ногу, и в этом движении не было ничего волшебного. Обычный кот. Обычная девочка. Обычный октябрьский двор, где фонари моргают, как будто подмигивают тем, кто умеет смотреть.
На следующий день во двор приехал серый фургон. Двое в куртках с надписью «Служба отлова» обошли все подъезды, заглянули во все подвалы. Маркиз спал на батарее в квартире Алисы, свернувшись калачиком. Боцман лежал рядом и ворчал во сне.
Фургон уехал ни с чем.
А дневник Алиса спрятала под подушкой. Иногда, когда она просыпалась среди ночи, она слышала, как зелёное солнце поёт снаружи — у самой форточки, на карнизе. Или это Маркиз мурлыкал. Или это было одно и то же.
Через неделю бабушка Вера из седьмой квартиры развесила объявления: «Нашёлся кот. Спасибо добрым людям». А под объявлением кто-то чёрным маркером дописал: «И добрым девочкам».
Алиса не стала рассказывать родителям про подвал. И про то, как кот заговорил. И про то, что серая клетка растаяла на рассвете, оставив на бетонном полу маленький бронзовый ключик в виде рыбьей головы.
Она просто купила новую банку корма — того самого, который Маркиз любил. И насыпала в миску.
А потом открыла дневник на последней странице, где раньше не было ничего, но теперь появились свежие царапины:
«Ночные солнца всегда рядом. Просто не все умеют их слушать. Не переставай, Алиса. И Боцману почеши за ухом — он молодец.»
Она почесала.
Пёс вздохнул и закрыл глаза. В его собачьей улыбке было что-то древнее и мудрое, как у египетского сфинкса, которому надоело охранять пирамиды.
А за окном запел ветер — зелёным, медным, совсем не страшным звоном. И, кажется, кто-то тихо мяукнул в ответ.
Н.Чумак
