Вот рассказ специально для сайта chitayem-rasskazy.ru, написанный в жанре пронзительной военной прозы.
Название: «Последний салют»
9 мая 1945 года. Где-то под Прагой.
Старший сержант Иван Трофимович Соколов сидел на броне подбитого «тридцатьчетвёрки» и курил самокрутку из махорки, которую берег с апреля. Руки дрожали — не от холода, а от того, что внутри всё ещё гудело после вчерашнего боя.
Вокруг шумели. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то стрелял в воздух из трофейного «шмайсера». А Иван просто смотрел на небо. Чистое, майское, без единого «мессера».
— Ваня, слышь? Победа! — крикнул ему молоденький лейтенант с перевязанной головой. — Немец подписал капитуляцию! Всё, брат, кончилась война!
Иван медленно кивнул и выдохнул дым.
— Кончилась, значит…
Он не сразу поверил. Слишком часто за эти четыре года им говорили «ещё чуть-чуть», «последний бой», «скоро домой». А дома уже четыре года не было. Только пепелище в белорусской деревне под Могилёвом.
Он закрыл глаза и увидел её — свою жену Анюту. Как она провожала его летом сорок первого. Стояла на перроне в простом ситцевом платье, держала за руку трёхлетнюю дочурку Машеньку и пыталась улыбаться. «Вернись, Ванечка. Мы будем ждать».
Он вернулся. Только не в сорок первом. И не в сорок втором. И даже не в сорок четвёртом.
Он вернулся только сейчас.
В тот же день, только в другой точке Европы — в маленькой австрийской деревушке — молодой солдат по имени Курт Мюллер стоял на коленях посреди улицы и смотрел, как советские солдаты идут колонной. Он был без оружия. Его «панцерфауст» давно отобрали.
Курт плакал. Не от страха — от облегчения. Ему было всего девятнадцать. Он мечтал стать архитектором, а вместо этого четыре года убивал людей. Теперь всё кончилось. Он выживет. Может быть, даже вернётся домой к матери в Дрезден.
Но дома, как он потом узнал, уже не было.
А в Москве, в коммунальной квартире на Садовой, девятилетняя девочка по имени Нина проснулась от криков на улице: «Победа! Победа!»
Она выбежала в одной рубашке. Соседи обнимались, плакали, кто-то уже вытащил на стол бутылку самогона, припасённую «на этот день». Бабушка Нины, Мария Фёдоровна, сидела у окна и тихо плакала, прижимая к груди похоронку на сына, которая пришла два года назад.
— Бабушка, а папа придёт? — спросила Нина.
Мария Фёдоровна погладила внучку по голове:
— Нет, солнышко. Папа уже дома. Он теперь всегда будет с нами. Просто мы его не видим.
Нина ничего не поняла, но кивнула. В тот день она впервые увидела, как взрослые мужчины плачут, не стесняясь.
А Иван Соколов в это время уже ехал в кузове грузовика по разбитой дороге на запад. Их часть перебрасывали ближе к Праге — добивать остатки сопротивления. Хотя все уже знали: война кончилась.
В кузове сидели разные люди. Рядом с Иваном — татарин Ринат, который потерял на войне трёх братьев. Дальше — сибиряк дядя Коля, огромный, как медведь, который в каждом бою шёл первым с пулемётом. А в углу молча сидел совсем молодой паренёк Лёша из-под Тулы — ему было семнадцать, когда его призвали в сорок четвёртом.
— Слышь, сержант, — тихо спросил Лёша. — А правда, что теперь всё? Домой поедем?
Иван посмотрел на него долгим взглядом.
— Правда, сынок. Только домой… домой у кого как.
Он достал из кармана гимнастёрки маленькую потрёпанную фотографию. На ней — Анюта с Машенькой на руках. Снимок сделали в сороковом, перед самой войной. Иван провёл пальцем по лицу жены.
— Я вот домой вернусь, а дома нет. Сожгли деревню. Может, Анюта с дочкой где-то в эвакуации… А может…
Он не договорил. Все понимали.
Ночью, когда колонна остановилась на привал, Иван не спал. Он сидел у костра и смотрел в огонь. Рядом подсел Ринат.
— Знаешь, Ваня… Я сегодня письмо написал матери. Хотя и не знаю, дойдёт ли. Написал, что живой. И что мы победили. Пусть хоть это знает.
Иван кивнул.
— А я не знаю, кому писать. Всех потерял.
Ринат положил ему руку на плечо.
— Значит, теперь мы тебе семья. Весь полк.
Утром 10 мая они вошли в небольшой чешский городок. Местные жители высыпали на улицы с цветами и хлебом. Девушки бросались на шею советским солдатам и целовали их в небритые щёки. Кто-то играл на гармошке «Катюшу».
Иван шёл и улыбался впервые за много лет. Улыбка получалась кривая — шрам через всю щёку не давал нормально улыбаться. Но глаза светились.
Вдруг к нему подбежала маленькая девочка лет шести и протянула букетик полевых цветов.
— Děkuji! — сказала она.
Иван присел на корточки, взял цветы и погладил ребёнка по голове.
— Спасибо тебе, маленькая…
В этот момент он понял: вот ради чего они воевали. Ради того, чтобы дети снова могли улыбаться и дарить цветы, а не прятаться в подвалах от бомб.
Вечером того же дня собрали импровизированный праздник. Нашли где-то бочку вина, кто-то принёс трофейный аккордеон. Пели «Священную войну», потом «Смуглянку», потом просто русские народные.
Когда стемнело, Иван отошёл в сторону, к старому каштану. Достал из кармана ту самую фотографию и долго смотрел на неё при свете луны.
— Ань… Машенька… Мы победили. Слышите? Победили, мать вашу…
Голос сорвался. Он опустился на колени и впервые за всю войну заплакал — тихо, по-мужски, сжав зубы, чтобы никто не услышал.
Он плакал о своей сожжённой деревне. О друзьях, оставшихся в земле от Москвы до Берлина. О тех, кто не дожил до этого дня. О своей Анюте и Машеньке, которых, возможно, уже никогда не найдёт.
А потом встал, вытер лицо рукавом и вернулся к костру.
— Эй, орлы! — крикнул он громко. — Давайте споём ещё раз! За Победу!
И они запели. Громко, хрипло, с надрывом. Голоса сотен мужчин, прошедших ад, поднимались к ночному небу.
Прошло много лет.
Уже в 1975 году, в День Победы, в небольшом провинциальном парке сидел на скамейке пожилой мужчина в старом кителе с орденами. Рядом с ним — седая женщина и взрослая дочь с внуками.
— Дедушка, а расскажи, как ты Победу встречал? — попросил маленький внук.
Иван Трофимович Соколов улыбнулся — той самой кривой улыбкой, что осталась на всю жизнь.
— Встречал, внучек… Встречал. Под Прагой. Мы тогда стреляли в воздух до самого утра. А я всё думал: вот бы Анюта с Машей это увидели…
Женщина рядом с ним сжала его руку.
— Они видели, Ваня. Они обязательно видели.
Иван посмотрел на небо. Там, высоко, разрывались праздничные салюты. Красные, синие, золотые.
Он тихо сказал:
— Знаете… Я до сих пор иногда слышу тот салют. Самый главный в моей жизни.
Он закрыл глаза и на мгновение снова оказался там — под Прагой, в мае сорок пятого. Среди своих пацанов. Среди тех, кто не вернулся. Среди тех, кто выжил.
И в этот момент ему показалось, что где-то очень далеко, за облаками, ему улыбаются Анюта и маленькая Машенька.
— Мы победили, — прошептал он.
А салют продолжал греметь над городом, над всей страной, над всей памятью народа, который не сломали ни огонь, ни кровь, ни время.
Конец.
