Гудок с того света

Записки сталкера, найденные у разобранного рельса

Пролог: Запах битой извести

В городе Орск, на самой окраине, где кончаются подстриженные газоны и начинается крапива в человеческий рост, стоит Дом Культуры «Спутник». Местные называют его просто «Гроб». Его закрыли в девяносто втором, а с тех пор он только пух: штукатурка отваливается хлопьями, похожими на человеческие ногти. Я лазаю по заброшкам восемь лет. Для меня запах плесени и ржавчины — как для таксиста запах бензина, привычный и даже родной. Но «Спутник»… это другое.

Я услышал о нем от старого диггера по кличке Шелест, который пропал через неделю после нашего разговора. Он сказал мне тогда, прижав костлявый палец к губам:
— Ты везде был, Марк. Но в «Спутник» не ходи. Там в подвале стоит третий звонок.
— Какой звонок? Зрителей уже нет. Кто звонит?
Шелест тогда просто выключил фонарик и ушел в темноту. Я думал, он меня разыгрывает. А зря.

Часть первая: Фойе, где время засохло

Я пришел туда в четверг, около четырех утра. В «Спутнике» вообще не бывает тихо даже при безветрии. Первая странность — дверь. Не та, главная, с заколоченной фанерой, а пожарный выход с торца. Кто-то выломал доски, но сделал это не снаружи, чтобы войти, а изнутри, чтобы выйти. Доски лежали на асфальте щепой, ориентированной наружу. Кто-то выбивался отсюда. Сильно так выбивался, сломал косяк из сухой сосны.

Я перешагнул порог. Фойе было огромным, как чрево кита. Потолок уходил вверх в полную тьму. Люстра когда-то рухнула, теперь лежала на полу гора хрустальных осколков, похожая на панцирь доисторического зверя. Я включил налобный фонарик.

Стены в «Спутнике» — это отдельный разговор. Кто-то говорил, что их красили ядовитой краской с медным купоросом, но я знаю, как выглядит грибок. То, что ползло по штукатурке, было белым. Но не как снег, а как белок вареного яйца. Оно двигалось. Я простоял минуту, глядя на ближайшее пятно, и поклялся — оно увеличилось в размере за эту минуту на два сантиметра. Из него сочилась влага, будто стена потела. Воздух вибрировал. Нет, не от поездов, они далеко. Вибрировала тишина. На высокой ноте, которую слышишь не ухом, а зубами.

Я прошел вперед. Кассы были разбиты, из одного окошка торчала плюшевая игрушка — заяц без глаза, улыбающийся тряпичным ртом. На полу валялось расписание кружков на 1991 год. «Кружок юного туриста. Вторник, четверг. Ответственный — Борис Р.» Прямо на листке бумаги лежал чей-то зуб. Коренной, с пломбой. Свежий, не старый — еще не пожелтел.

В этот момент я услышал первый шаг. Тяжелый. Влажный. Шлепок босой ноги по битому стеклу. Наверху, в зрительном зале. Я выключил фонарь и замер. Шаги приближались.

Часть вторая: Зеркало в гримерке

Я полез наверх по боковой лестнице. Ошибка новичка — идти на звук, но я не новичок. Или это уже не я принимал решения? Тело шло само. Ступени ходили ходуном подо мной, как клавиши расстроенного пианино. Где-то на пролете между вторым и третьим этажом я увидел одежду. Она была разложена аккуратно, как для стирки: джинсы, футболка, носки, трусы. Все мужское, сорок шестого размера. В кармане джинсов — права на имя Сергея Г. Московские. И паспорт. Я открыл паспорт — фотография была, а имени и даты рождения… нет. Буквы исчезли, оставив после себя вдавленные следы в пластике, похожие на шрамы. Рядом с футболкой стояла лужица темной, почти черной слизи. Я не стал её трогать. Опыт подсказывал: то, что оставляет такую слизь, уже не человек.

Гримерки в «Спутнике» расположены по кругу. Там когда-то были встроенные раковины и огромные пыльные зеркала в тяжелых рамах. Я зашел в ту, что была под номером семь (счастливое число, ха-ха). Зеркало оказалось целым. И вот тут случилось то, из-за чего я пишу этот текст, сидя сейчас в подвале с разряжающимся телефоном.

В отражении я увидел не себя. Я стоял, согнувшись, потому что проем низкий, в черной толстовке с капюшоном. В зеркале же стоял мужчина в полный рост, прямой, как палка. На нем был старомодный костюм-тройка, какие носили в семидесятых. Лица у него не было. Вообще. Чистая гладкая кожа, как у манекена, только на месте глаз — две вмятины. Вмятин было три. Третья — на лбу.

Я моргнул. Фигура шагнула ко мне из зеркала. Беззвучно. Я вжался в стену. За спиной у «костюма» открылась дверь, которой в моей реальности не было. В проеме я увидел… зал. Но не разрушенный, а полный. Сияющий. Тысячи людей в костюмах, цветомузыка, смех. А потом все это залило красным. Я не успел понять, что это свет, когда понял — это не свет. Стены зала покрылись кровью за секунду, люди закричали беззвучно, и «костюм» схватил меня за горло.

Я вылетел из гримерки, разбив дверь плечом. Ремень безопасности, которым я всегда блокирую двери, оказался порван. Когтями? Нет. Гладкими, теплыми пальцами без ногтей.

Часть третья: Где играют дети

«Спутник» славится детскими голосами. Об этом говорят все диггеры, кто был там хотя бы раз на закате. Но я попал глубже — в малый зал репетиций, где раньше занималась художественная гимнастика и театральный кружок. Станки для балета еще торчали из стен, как ребра скелета.

Сначала я подумал, что у меня галлюцинация из-за угарного газа. Но фонарик показывал чистый воздух. Дети играли в классики. Их не было видно, но я слышал шарканье подошв по паркету. Хоп-хоп-хоп. Девочка считала: «Десять, одиннадцать…» Голос был не живой. Запись? Нет. В любых магнитофонах, даже старых, есть шипение и искажения. Голос был слишком чистым. И слишком старым. Девочка говорила голосом взрослой женщины, просто подражая детским интонациям.

— Мальчик, — сказал голос. — Ты принес нам мяч?
Я молчал, сжимая монтировку.
— Мы не играли с тех пор, как нас заперли. У нас кончился мел. И веревочки.

Паркет передо мной вдруг заскрипел, словно кто-то невидимый присел на корточки. Точки, где были нарисованы классики (мела не было, их кто-то выцарапал ногтями), начали дымиться. Слабо, прозрачным паром. А потом я понял, почему их выцарапали. Клетки «классиков» были не квадратами. Это были буквы. Если читать по порядку прыжков, получалось слово «ВЫЙДИ».

Я попятился к выходу из зала, но дверь захлопнулась сама. Не сквозняк — дверь была железной, тяжелой, и она сложилась пополам, как лист картона, захлопываясь. В тишине кто-то шлепнул ладошкой по полу.
— Останься, дядя. Поиграй в нашу игру. Проигравшие остаются тут навсегда. Выигравшие — уходят через трубу.

Я не стал играть. Я разбил окно в малом зале. Оно выходило во внутренний двор, залитый бетоном, но высота была всего три метра. Прыжок — и я на улице. Оглянувшись, я увидел в разбитом окне девочку. Лет семи, в белом платье, с бантом, измазанным черным. У неё не было половины лица — правой половины. Так, будто его срезали лезвием, а внутри — пустота, как у куклы. Она помахала мне рукой. Я побежал.

Часть четвертая: Подвал и Третий Звонок

Но история на этом не кончается. Я ушел далеко, вернулся домой, заперся. Три дня я не мог спать. А на четвертый оно пришло ко мне. В зеркале ванной я увидел ту же гладкую морду из гримерки. Оно просто стояло и ждало. И тогда я понял, что Шелест говорил про третий звонок.

В любом театре есть три звонка перед началом спектакля. Первый — просьба занять места. Второй — просьба замолчать. Третий — начало. Никто не должен оставаться в зале после третьего звонка. Но в «Спутнике» в 1991 году случился пожар во время детского утренника. Говорят, пожарная сигнализация не работала. Администратор объявила третий звонок, но он прозвучал… из динамиков, как голос. Никто не вышел. Двери заклинило. Сгорело сорок три человека, из них двадцать детей.
Звук того самого третьего звонка намертво впечатался в стены. И теперь, раз в год, в ночь на ту дату, звонок звонит снова. А после него в здании начинается спектакль. И все, кто оказался внутри, становятся зрителями. Навсегда.

Я вернулся в «Спутник» через неделю. С крепкой веревкой, респиратором и камерой. Мне нужно было услышать звонок своими ушами. Я спустился в подвал — самое сердце, где стояло разбитое электрощитовое оборудование. Там было холодно, как в морге. На стенах — детские рисунки углем. Дом, солнышко, мама. И один общий рисунок поверх всех: длинный человек без лица, который держит за руки цепочку детей.

Я ждал. Телефон показывал 3:15 ночи.
И я услышал. Сначала треск динамиков, пятьдесят лет лежавших в грязи. Потом длинный гудок. Низкий, печальный гудок парохода, хотя до реки отсюда километров десять. Это было не электричество. Это звучали стены.
Гудок затих.

И тогда я увидел их. Они выходили из стен. Мужчины в костюмах, женщины с обожженными лицами, дети, которые прыгали через скакалки, сделанные из кишок (чьих — не спрашивайте). Они не шли ко мне. Они шли в зрительный зал. Потому что после третьего звонка спектакль должен продолжаться.

Финал: Записка на рельсе

Я выжил. Спустя час или два, не помню. Выбежал через то самое окно, оставив в подвале фонарик и куртку. Сейчас я пишу этот текст в телефоне, сидя на железнодорожной насыпи напротив «Спутника». До рассвета три минуты. Здание за моей спиной стоит тихое, как могила. Но я знаю, что внутри, у разбитых зеркал, сейчас проходит последний акт. И там, в партере, среди невидимых зрителей, сидит Шелест. И тот парень, чьи права лежат на лестнице. И все те, кто не поверил, что в ДК «Спутник» после третьего звонка выходить — нельзя.

Телефон садится. Слышите? Прямо сейчас, пока вы читаете эту историю, в каком-то заброшенном ДК старого города, возможно, звенит звонок. Если за окном вдруг стало тихо, заглохли собаки и перестал дуть ветер — не оборачивайтесь. И никогда не смотрите в старые театральные зеркала после полуночи. Вдруг вам оттуда улыбнется девочка без половины лица?

Третий звонок. Спектакль начался.

(Текст обрывается. Последние файлы с телефона удалось восстановить частично. Координаты места указаны. Марк К. числится пропавшим без вести. ДК «Спутник» планируют снести через месяц. Рабочие боятся туда заходить.)