Вступление
Читать страшилку на ночь Круг пожиратель. То, что вы сейчас прочитаете, заставит ваше сердце биться быстрее. Вы будете вздрагивать от каждого шороха в собственной комнате. Вы начнете оглядываться, когда поймете, что в вашей квартире стало слишком тихо. Ваши пальцы задрожат, переворачивая страницы. Эта история останется с вами после прочтения — она будет шептать из темноты, когда вы попытаетесь заснуть. Вы будете бояться выключить свет. А самые впечатлительные начнут слышать шаги за своей спиной. И это только начало. Дальше вас ждут события, от которых кровь стынет в жилах — реальные события, переработанные в нечто более страшное, более личное, более беспощадное к человеческой психике. Приготовьтесь. Вам предстоит заглянуть в бездну, которая заглянет в ответ.
Пролог: История, которая не должна была стать известной
Это случилось в августе 1998 года в деревне Заозёрье Тверской области. Местные жители до сих пор не любят вспоминать то лето. А те, кто помнит, — отводят глаза и крестятся. Настоящие имена изменены, но события, которые вы прочитаете, произошли на самом деле. Конечно, официальные источники назовут это «массовым психозом» и «стечением обстоятельств». Школьный психолог напишет в заключении о «подростковой склонности к мистификации». Районная газета опубликует короткую заметку о «несчастном случае в лесной зоне». Но жители Заозёрья знают правду. Они знают, что в лесу за деревней есть место, куда нельзя ходить. Знают, что старуха Марфа Ивановна Прокудина, скончавшаяся за три года до описываемых событий, была не просто знахаркой. И знают, что её «ведьмин круг» — не метафора. Пятеро семнадцатилетних подростков этой историей заплатят самую высокую цену. Трое вернутся. Двое останутся там навсегда — но даже вернувшиеся уже никогда не будут по-настоящему живыми. Эта история — их свидетельство, собранное по кускам из бессвязных криков, из записей в больничной палате, из слов, произнесённых перед самоубийством.
Глава первая: Заозёрье, август 1998
Жара стояла невыносимая. Воздух в Заозёрье плавился, как свечной воск, и деревня казалась миражом — перекошенные избы, пыльная улица, ленивые куры в бурьяне. Трое суток не было дождя, торфяники где-то на северо-западе тлели, и в воздухе пахло гарью, смешанной с запахом разогретой хвои. Спасала только река — чёрная, торфяная, с водой, которая казалась теплее воздуха.
Семнадцать лет — это возраст, когда смерть кажется выдумкой. Возраст, когда подростки смеются над тем, что заставит их кричать через год. Возраст, когда ведьм не боятся, потому что не верят в них. В Заозёрье было пятеро таких: Артём Власов, Кира Морозова, Денис Круглов, Полина Ветрова и Егор Суханов. Они учились в одном классе, тусовались на заброшенной ферме за околицей, слушали «Сплин» на кассетном магнитофоне и были уверены, что вся деревенская чертовщина — это сказки для тех, кому нечем заняться.
— Марфа была просто бабкой с шизой, — сказал как-то Денис, сидя на перилах мостика через Заозёрку. — Ну, травы собирала. Ну, заговаривала. В любой деревне такая есть.
— А то, что у неё кожа от пальцев слезала, когда она умерла? — тихо спросила Полина, которая любила ужасы, но боялась их до икоты. — Моя бабушка видела. Сказала, что тело три дня лежало в избе, а пальцы как будто восковые стали. И ногти выросли на сантиметр.
— Трупы так себя ведут, — отмахнулся Артём. — Температура, влажность. Ничего мистического.
Кира молчала. Она вообще говорила мало — сидела на мостике, поджав ноги, и смотрела на чёрную воду. Её родители переехали в Заозёрье три года назад из Москвы, спасаясь от кредиторов, и Кира так и не стала своей. В деревне её считали странной: слишком бледная, слишком тихая, слишком красивая той нездешней красотой, которая пугает больше, чем привлекает. За ней ходили слухи — будто она читает мысли, будто у неё в комнате на стене висят старые иконы вверх ногами, будто она разговаривает с тем, кого никто не видит. Всё это было ложью, кроме одного: Кира действительно чувствовала то, чего не должны чувствовать люди. Она могла войти в комнату и сказать: «Здесь кто-то плакал», даже если никто не плакал. Она могла коснуться чужой руки и точно назвать день недели, когда этому человеку приснился кошмар.
Но в тот август даже Кира не чувствовала ничего необычного. А должна была.
Разговор о ведьмином круге завёл Егор. Он пришёл на мостик с облупленной тетрадкой, на обложке которой фломастером было выведено: «Тайны Заозёрья».
— Я месяц собирал, — сказал он, раскрывая тетрадь. — Спрашивал стариков. Все говорят одно и то же. Место в лесу, примерно в двух километрах отсюда. Поляна. По периметру — берёзы, семнадцать штук ровно. В центре — камень, похожий на стол. И если зайти туда, то…
— То что? — с вызовом спросил Денис, прикуривая сигарету.
Егор понизил голос до шёпота, хотя рядом никого не было:
— То можно не выйти. Или выйти, но уже не собой.
Артём фыркнул. Полина побледнела. Кира подняла голову и впервые за день посмотрела на Егора — пристально, как смотрят на человека, который только что сказал правду.
— Бабка Валя рассказывала, — продолжил Егор, сверяясь с тетрадкой, — что в восемьдесят третьем двое охотников зашли. Одного нашли через неделю: он сидел на краю круга, смотрел в одну точку и не двигался. Лицо белое-белое, а глаза — как будто пустые. В больнице сказали: кататония. Не ест, не пьёт, не разговаривает. Через полгода умер. А второго так и не нашли.
— Где твой скептицизм, Тёма? — усмехнулся Денис, выпуская дым в сторону реки.
Артём пожал плечами:
— Да хоть завтра пойдём. Глянем на твою поляну. Днём, конечно.
— А говорят, что днём там тоже страшно, — прошептала Полина. — И что Марфа туда ходила каждое полнолуние. Что она там… что-то делала.
— Завязывайте, — сказал Артём, поднимаясь. — Собрались бабки на лавочке. Мы идём завтра. В двенадцать часов. Кто со мной?
Денис кивнул. Егор кивнул. Полина помялась и кивнула — отказываться было стыдно. Кира посмотрела на Егора, потом на Артёма, потом куда-то в сторону леса, который темнел за огородами.
— Я с вами, — сказала она. — Но только до границы. Дальше не пойду.
— Трусиха, — ухмыльнулся Денис.
Кира ничего не ответила. Встала с мостика, отряхнула пыльное платье и ушла в сторону дома — быстро, почти бегом, как будто за ней кто-то гнался. Артём смотрел ей вслед дольше, чем смотрел бы обычный парень на красивую девочку. В его груди шевельнулось что-то тяжёлое, похожее на предчувствие.
Этой ночью Кира спала плохо. Ей снился лес, в котором деревья росли не вверх, а вниз — корнями к небу, кронами в землю. Снился каменный стол, на котором горела чёрная свеча. Снилась старуха с восковыми пальцами, которая сидела на краю поляны и шинковала репу ногтями. Старуха подняла голову, и Кире показалось, что она узнала её. У неё было лицо матери Киры — только старое, морщинистое, с двойными зрачками от бешенства.
Кира проснулась в холодном поту в три часа ночи. На окне стучала ветка. Или не ветка. Она не стала проверять.
Утром пятого августа 1998 года пятеро подростков собрались у колодца на краю деревни. Рюкзаки с водой, бутербродами и одним фонариком на всех. Артём нёс отцовский охотничий нож — на всякий случай. Денис — старую камеру «Смена», чтобы снимать «пруфы» для одноклассников. Было жарко, ветра не было, и комары висели в воздухе плотным облаком — живым, звенящим, довольным.
— Тропа начинается за силосной ямой, — сказал Егор, сверяясь со своей тетрадкой. — Идти строго на запад мимо двух сосен с раздвоенными верхушками. Потом поворот налево, и через триста метров — вход в лес.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросила Полина. Она выглядела плохо: под глазами синева, губы искусанные.
— Бабка Валя показала. Земля у неё там когда-то была, до войны. Говорит, что место это — древнее. Ещё до христиан там капище было. И что земля там… мёртвая.
— Земля не может быть мёртвой, — сказал Артём с уверенностью человека, который выучил это в школе и больше никогда не проверял.
Кира шла молча, последней. Ей казалось, что воздух становится плотнее с каждым шагом. Что ветки наклоняются к ней ближе, чем к другим. Что трава под ногами шевелится сама по себе, обвивая лодыжки. Она смотрела на спины друзей и с трудом узнавала их — в сером утреннем свете они казались чужими, как будто за их плечами уже висели невидимые нити, тянущиеся вглубь леса.
За силосной ямой тропа действительно существовала — узкая, заросшая крапивой, протоптанная кем-то, кто ходил здесь достаточно часто, чтобы не дать ей зарасти полностью. Две сосны с раздвоенными верхушками стояли как часовые. Проходя между ними, Кира почувствовала, как температура упала градусов на пять — резко, как будто она шагнула из лета в осень.
— Холодно стало, — сказала Полина, потирая плечи.
— Тень, — отмахнулся Денис. — Лес есть лес.
Они вошли в чащу. Свет померк — кроны сомкнулись над головами, превратив день в сумерки. Тропа петляла между стволами, ныряла в овраги, перескакивала через поваленные деревья. Артём шёл первым, с ножом в руке, и ему казалось, что он слышит второй набор шагов — чуть сзади и с правой стороны. Он обернулся — никого. Киры там не было, она шла за Полиной. Но шаги не прекратились. Они стали тише, как будто тот, кто шёл сбоку, нарочно приглушал их, чтобы только Артём слышал.
— Тёма, ты чего? — спросил Егор.
— Ничего. Показалось.
Через полчаса они вышли на поляну. Место не соответствовало описанию из Егоровой тетрадки. Это была не поляна в привычном смысле — не весёлый лужок, не грибное место. Это была ложбина, вогнутая в землю, как чаша. По краю действительно росли берёзы, и Кира начала считать их про себя: семнадцать. Ровно семнадцать. Трава на дне ложбины была неестественно зелёной — яркой, ядовитой, не похожей на обычную лесную зелень. В центре стоял камень. Не похожий на стол, как написано у Егора, а похожий на… алтарь. Плоский, отполированный временем до черноты, с непонятными углублениями по краям. В некоторых углублениях застыла жидкость — старая, липкая, бурого цвета. Кровь? Или что-то другое?
— Стойте, — сказала Кира, когда остальные сделали шаг в ложбину. — Я же говорила. Я не пойду туда.
— Да ладно тебе, — Денис уже прыгнул вниз, подошвы его кед утонули в ядовитой траве. — Просто место. Ну, странное. И что?
Артём спустился следом. Полина — за ним. Егор замер на краю, вытащил тетрадку и принялся что-то записывать дрожащей рукой.
— Половина первого, — сказал он вслух. — Температура воздуха на поляне… — он сунул руку в рюкзак, вытащил термометр, который взял из домашней аптечки. — Девять градусов.
— Не может быть, — бросил Денис. — На улице двадцать пять, как минимум.
— Термометр не врут, — ответил Егор. Кира увидела, как его лицо побледнело. Как отросшие волосы на затылке встали дыбом — просто так, без ветра.
— Уходим, — сказала Кира. Не попросила — сказала. Голосом, которого никто из них раньше у неё не слышал: низким, чужим, идущим откуда-то из глубины. — Сейчас. Быстро.
— Да что с тобой? — Артём обернулся. Он уже стоял у камня, касался его пальцами. Камень был гладким, почти мокрым. Артём поднёс пальцы к носу — запахло старым железом, медью, чем-то сладковатым. — Кира, ты чего?
— Она права, — прошептал Егор так тихо, что его услышали не все. — Я чувствую. Что-то не так.
Они ещё постояли несколько секунд. Кира не спускалась в ложбину — стояла на краю, вжавшись спиной в ствол берёзы. Ей казалось, что земля под ногами пульсирует. Что трава на дне ложбины колышется в такт этому пульсу, как будто сама земля дышит. Как будто место под ними — живое. И голодное.
— Ладно, — сказал Денис, нарушая тишину. — Сфоткаю камень и пойдём. Для истории.
Он поднял камеру, навёл на объект, нажал на спуск. Механизм щёлкнул — громко, неестественно громко в этом спёртом воздухе. И сразу после щелчка что-то изменилось. Свет на поляне стал другим — жёлтым, липким, как будто солнце вдруг заболело. Берёзы вокруг перестали шелестеть — хотя лес вообще не должен был шуметь, в безветренный день. Трава на дне ложбины дёрнулась. Вся сразу. Как ковёр, который кто-то дёрнул за край.
— Пошли, — сказал Артём, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх. — Быстро.
Они выбрались из ложбины так быстро, как только могли. Кира схватила Егора за руку и потащила в сторону тропы. Полина бежала за ними, плача без звука — слёзы текли по её щекам, но из горла не вырывалось ни звука. Денис бежал последним, прижимая к груди камеру, как ребёнок прижимает плюшевого мишку. Артём замыкал шествие. Перед тем как нырнуть в заросли, он обернулся. Ему показалось — только показалось, правда? — что каменный стол в центре ложбины стал больше. И что на его поверхности появились новые капли бурой жидкости. И что за берёзами, в темноте леса, кто-то стоит. Высокий, неестественно высокий. С руками, достающими до земли. Без лица.
Но это только показалось.
Потому что через минуту они уже бежали по тропе, и чавканье их кед заглушало все остальные звуки. И никто не слышал, как позади них лесом прошёл ветер — хотя ветра всё ещё не было. И никто не увидел, как берёзы наклонились в ту сторону, куда они бежали. Как будто показывали дорогу. Как будто загоняли.
Глава вторая: Тропа, которой нет
Они бежали долго — или им так казалось. В лесу время текло иначе: растягивалось, как патока, превращая минуты в вечность. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, в боку кололо, но никто не останавливался. Потому что за спиной у них было то, о чём нельзя думать. Потому что каждый раз, когда Полина оглядывалась, ей казалось, что между деревьями мелькает что-то белое, длинное, суставчатое. И что это что-то приближается.
— Сколько мы уже бежим? — выдохнул Егор, когда они, спотыкаясь, вывалились на знакомый участок тропы.
Артём посмотрел на часы — пластиковые «Командирские», водонепроницаемые, которые подарил отец на день рождения. Стрелки показывали 12:15.
— Пятнадцать минут, — сказал он и сам не поверил своим словам. Потому что бежали они как минимум полчаса. Или час. Или больше.
— Ты врёшь, — сказал Денис, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух. — Не может быть пятнадцати минут. Мои ноги… они как ватные.
— Часы… — начал Артём и замолчал. Потому что секундная стрелка дёргалась. Не двигалась равномерно — дёргалась. Она делала один шаг вперёд, потом два назад, потом замирала на секунду, потом прыгала сразу на три деления. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Как будто время вокруг них споткнулось и никак не могло найти опору.
— Часы сломались, — сказал Артём твёрдо. — Трясло, когда бежали. Обычное дело.
Он перевёл взгляд на тропу. И замер.
Тропа выглядела… неправильно. За полчаса — или за то время, что они бежали — она изменилась. Трава по краям не просто лежала примятой их ногами — она лежала в другую сторону. Как будто кто-то прошёл по ней навстречу им. Или как будто сама тропа повернулась вокруг своей оси, и теперь направление, в котором они бежали, вело вовсе не к деревне.
— Мы не туда идём, — сказала Кира. Она стояла чуть в стороне от остальных, вжавшись спиной в сосну. Её лицо было белым, как бумага. — Посмотрите на солнце.
Они посмотрели вверх. Сквозь кроны пробивался свет — но с какой стороны? Артём вытянул руку, пытаясь сориентироваться. Утром, когда они входили в лес, солнце было справа, чуть сзади. Значит, деревня находилась на востоке. Он должен был идти так, чтобы солнце оставалось за правым плечом. Но сейчас свет падал… спереди и слева. И не было никакой уверенности в том, что это вообще солнце. Потому что у света не было цвета. Он был просто серым, как в пасмурный день, хотя неба сквозь кроны не было видно, и ни одной тучи они не заметили, когда входили.
— Моя бабушка рассказывала, — сказал Егор голосом, в котором дрожь смешивалась с отчаянием, — что в лесу дороги могут кружить. Что если место не хочет тебя отпускать, оно заставляет тебя ходить по кругу. Пока ты не упадёшь. Или не… не сдашься.
— Это бабушкины сказки, — рявкнул Денис, но в его глазах уже не было прежней уверенности. — У нас есть компас.
Он полез в рюкзак, вытащил дешёвый китайский компас на брелоке, тот самый, который подарили в прошлом году на день рождения, и который никогда не работал правильно. Стрелка крутилась. Не показывала на север — она вращалась, как заведённая, описывая плавные круги, ускоряясь то в одном направлении, то в другом. Денис похлопал по компасу ладонью. Стрелка остановилась на секунду, дёрнулась и завертелась в обратную сторону.
— Он сломан, — сказал Денис и выбросил компас в кусты. — Как и всё здесь.
— Не надо было сюда идти, — прошептала Полина. Она сидела на земле, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. — Не надо было. Не надо было.
— Прекрати, — прикрикнул на неё Артём. Он огляделся по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то ориентир. Вон та сосна с кривой верхушкой — они её проходили, когда шли к поляне. Или не проходили? Или все сосны в этом лесу одинаковые, и лес просто копирует сам себя, как отражение в двух зеркалах, поставленных друг напротив друга?
— Давайте попробуем идти по солнцу, — сказал он, беря инициативу на себя. — Вон там свет. Пойдём туда. Если нам кажется, что мы идём к деревне, значит, мы идём от неё. Значит, надо развернуться и идти против света. Против солнца. Так?
— Логично, — сказал Егор, но без особой уверенности.
Они пошли. Артём впереди, Кира за ним — она больше не отставала, шла вплотную, её холодная рука время от времени касалась его локтя, как будто она проверяла, настоящий ли он. Денис и Егор шли следом, Полина, шатаясь, замыкала шествие.
Лес не шумел. Это было самое страшное — полное, абсолютное молчание. Не пели птицы, не стрекотали кузнечики, не жужжали комары. Даже ветер — тот самый, которого не было — не шумел в кронах. Воздух стоял мёртвый, тяжёлый, как в склепе. Единственным звуком были их шаги — чавканье кед по влажной земле — и их дыхание. И то, и другое казалось непозволительно громким, как будто лес слушал. Внимательно, зло, с нетерпением.
— Артём, — сказала Кира через какое-то время. — Мы уже были здесь.
— Что?
— Смотри.
Она указала рукой вперёд. В просвете между деревьями виднелась поляна. Та самая ложбина с семнадцатью берёзами. С каменным столом в центре. Они вышли к ведьминому кругу. С другой стороны. Или с той же самой — Артём уже не мог различить.
— Но мы шли от него, — сказал он. — Мы шли от круга к деревне. Так должно было быть.
— Видимо, нет, — сказал Егор. Он сел прямо на землю, уронил голову на колени. — Видимо, мы всё время шли по кругу. Вокруг этого места. Как спутники вокруг планеты. Только планета эта — чёрная дыра, и мы падаем в неё.
— Перестань паниковать, — сказал Денис, но его голос дрожал. — Есть другой путь. Надо просто найти другую тропу.
Другой тропы не было. Лес, который казался таким большим, когда они входили, теперь сжался до размеров мышеловки. Куда бы они ни поворачивали — направо, налево, назад — через полчаса ходьбы они выходили к той же самой ложбине. Берёзы стояли на своих местах, камень лежал на своих, и на камне теперь явственно виднелись свежие капли. Красные. Блестящие.
— Это кровь, — сказала Полина, когда они в четвёртый раз вышли к кругу. — Это кровь, это кровь, это кровь.
Она начала смеяться. Тонким, истерическим смехом, который переходил в рыдания, а потом снова в смех. Артём подошёл к ней, взял за плечи, встряхнул.
— Полина. Посмотри на меня. Полина!
Она посмотрела. В её глазах было то, чего Артём раньше никогда не видел — не у Полины, не у кого-либо ещё. Это был не страх. Страх — это когда ты боишься того, что может произойти. А в её глазах было знание. Она уже знала, чем всё кончится.
— Марфа здесь, — прошептала Полина. — Она не уходила. Она всё время была здесь. И мы не выйдем. Мы никогда не выйдем.
— Полина, ради бога, замолчи, — сказал Денис, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на злость. Злость была безопаснее страха. Денис цеплялся за злость, как тонущий цепляется за соломинку.
— А ты не чувствуешь? — спросила Кира. Она смотрела не на Дениса, не на Полину, не на Артёма. Она смотрела на камень. — Ты не чувствуешь, что здесь кто-то есть? Кроме нас.
Они замолчали. Лес молчал вместе с ними. И в этом молчании — или в промежутках между ударами их сердец — что-то было. Присутствие. Огромное, древнее, нечеловеческое. Оно не двигалось — оно просто было. Оно заполняло пустоту между деревьями, оно висело в воздухе, которым они дышали, оно просачивалось сквозь кожу, сквозь поры, сквозь мысли. И когда Артём понял, что это присутствие — не враг, не чудовище, не дух, а просто место, которое ждёт, которому некуда спешить, потому что оно вечно, — когда он это понял, он впервые по-настоящему испугался.
— В какую сторону выходили охотники? — спросил он у Егора. — Тот, которого нашли? Куда он шёл, когда его нашли?
Егор поднял голову. Его глаза были красными от слёз, которых он, возможно, сам не замечал.
— К югу, — сказал он. — Его нашли в полукилометре к югу от круга. Он сидел на пне и смотрел на юг.
— Значит, надо идти на юг, — сказал Артём.
— Это ничего не значит, — ответил Егор. — Может, его просто выкинуло оттуда. А мы можем не выкинуть.
— Выбора нет.
Они пошли на юг. Артём определял направление по мху на деревьях — хотя в нормальном лесу мох растёт с северной стороны, а здесь он лез отовсюду, облепляя стволы со всех сторон, как парша. Он определял по солнцу — хотя солнце по-прежнему было серым пятном без тени. Он просто шёл, выбирая направление интуитивно, и молился всем богам, которых не знал, чтобы это направление оказалось правильным.
Через полчаса они вышли к кругу.
— Это безнадёжно, — сказал Денис. Он бросил рюкзак на землю, уселся на него, вытащил сигарету. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог прикурить с первой попытки. — Мы ходим по кругу. Буквально. Это какой-то… пространственный парадокс. Как в книжках.
— В книжках герои всегда находят выход, — сказал Егор без капли надежды.
— В книжках не пишут правду. В книжках выживают все. А в жизни — не все.
Полина опять начала раскачиваться. Теперь она что-то напевала себе под нос — мелодию, которую никто не узнал. Старую, тягучую, похожую на похоронный плач. Артём сделал шаг к ней, чтобы остановить, и в этот момент Кира вскрикнула.
Не громко. Скорее, выдохнула этот крик, как воздух, который нельзя было больше держать в груди.
— Они движутся, — сказала она.
— Кто?
— Берёзы.
Они посмотрели на деревья. Семнадцать берёз, стоящих по краю ложбины. Сначала ничего не было заметно — просто белые стволы, чёрные пятна коры, зелёные листья. Но потом Артём увидел. Каждое дерево было чуть-чуть ближе к центру, чем десять минут назад. Или не чуть-чуть — на сантиметр, на два. Но достаточно, чтобы это стало заметно, когда знаешь, куда смотреть. Берёзы смыкали круг. Медленно, незаметно, как стрелки часов, которые движутся, но глазу это не видно.
— Они сжимаются, — прошептал Егор. — Круг сжимается. Как… как сфинктер.
— Сравнение — так себе, — нервно сказал Денис, но никто не засмеялся.
И тут — впервые за всё время — лес заговорил.
Это был не звук. Это было… ощущение. Вибрация, проходящая сквозь землю, сквозь подошвы кед, сквозь кости. И вместе с вибрацией — голоса. Много голосов. Тонких, высоких, как будто пели дети, но не живые дети, а те, кого никогда не было. Или те, кто когда-то был, но перестал. Голоса поднимались из земли, из травы, из камня. Они говорили на языке, которого никто из пятерых не знал, но который каждый из них с ужасом понимал. Язык был простым. Он не имел слов. Он имел только смысл.
«Останьтесь».
«Останьтесь с нами».
«Мы так давно ждали».
«Здесь так хорошо».
«Здесь вы будете всегда».
Полина встала. Её глаза были открыты, но она не видела. Её рот был закрыт, но она пела вместе с голосами — той же мелодией, тем же языком, той же смертельной тоской. Она сделала шаг к ложбине. Второй.
— Полина, нет! — закричал Артём, хватая её за руку.
Она повернулась к нему. И Артём отшатнулся. Потому что смотрела на него не Полина. Внутри её лица было что-то другое. Что-то старое, голодное и очень-очень злое.
«Отпусти», — сказала она, и голос, которым она это сказала, не был её голосом. Это был голос всех тех, кто остался в круге до них. И голос Марфы Прокудиной, которая три года как умерла, но так и не ушла. И голос самой земли, которая требовала жертву, потому что жертвой она жила.
Артём отпустил. Не потому, что захотел — потому что его пальцы перестали слушаться. Потому что воля, которая была в Полине — или в том, что выглядело как Полина — была сильнее любой человеческой воли. Полина шагнула в ложбину. Трава обвила её лодыжки. Камень под её ногами задымился — чёрным, смрадным дымом, пахнущим горелым мясом и старой кровью. Она сделала ещё шаг. Потом ещё.
— Не смотрите, — сказал Денис, зажмуриваясь.
Кира смотрела. И видела. Как кожа Полины стала серой. Как её глаза ввалились, как будто кто-то выпил их изнутри. Как её рот открылся слишком широко — шире, чем это возможно для человека. Как изо рта полилась та же бурая жидкость, что была на камне. И как тело Полины — ещё живое тело, она всё ещё дышала, она всё ещё была Полиной, она всё ещё была их подругой, с которой они сидели за одной партой, смеялись над глупыми шутками, делились первой сигаретой — как это тело упало на каменный стол и осталось лежать, не двигаясь.
Голоса замолчали. Лес затих. Берёзы перестали сдвигаться.
— Она жива? — прошептал Егор, не открывая глаз.
— Я не знаю, — сказала Кира. — Я не знаю.
Ведьмин круг принял первую жертву. Но он всё ещё был голоден.
Глава третья: Что остаётся после
Время потеряло всякий смысл. Часы Артёма показывали то 2:15, то 10:45, то 8:30, то вообще зависали на одном числе — 13:13 — и не двигались дальше, как будто для них наступила вечность. Солнце не садилось. Серый полусвет, не меняющий интенсивности, висел над лесом, и невозможно было понять, прошёл час или целые сутки.
Из четверых, оставшихся на краю круга, никто не решался спуститься в ложбину. Полина лежала на камне — может быть, живая, может быть, мёртвая, может быть, чем-то средним, что страшнее и первого, и второго. Её тело не двигалось. Но и не разлагалось. Просто лежало, сливаясь с серым камнем, как будто камень переваривал её медленно, по миллиметру, и некогда живая ткань становилась частью древней, голодной породы.
— Нам нужно уходить, — сказал Денис. Он не смотрел на ложбину. Он смотрел себе под ноги, на траву, которая у их ног начинала менять цвет — из зелёной в бурую. — Мы здесь все умрём. Или того хуже.
— Куда уходить? — спросил Егор. Его тетрадка «Тайны Заозёрья» валялась в трёх метрах от него, и ветер — появившийся откуда-то — перелистывал страницы. Егор не пытался её забрать. Буквы на страницах менялись. Там, где было написано «ведьмин круг», теперь значилось другое слово. Слово, которое Егор не мог прочитать, но понимал его смысл. «Пожиратель».
Кира села на корточки, обхватив колени. Она смотрела на камень, на Полину, на берёзы, которые снова начали медленное движение — внутрь, внутрь, внутрь. И в её голове складывалась картинка. Не логическая — такая, какую не построить на фактах. Интуитивная. Женская. Ведьмина, если хотите.
— Это место не проклято, — сказала она негромко. — Это место — живое. Оно дышит. Оно ест. Оно притворяется лесом, но лес этот — только рот. Большой рот, который ждёт, когда еда сама зайдёт внутрь.
— Нам нужно придумать план, — сказал Артём, но в его голосе не было уверенности. — Мы не можем просто сидеть здесь и ждать, пока…
— Пока что? — спросил Денис, поднимая голову. В его глазах стояло бешенство — то самое, здоровое, человеческое бешенство, которое иногда помогает выжить. — Мы можем бежать. В любую сторону. Без остановки. Может быть, лес не сможет перестраиваться так быстро, если мы будем двигаться на пределе скорости.
— Мы пробовали, — сказал Егор. — И выходили обратно.
— Тогда надо бежать быстрее.
— Насколько быстрее?
Спор оборвал звук. Это был не голос леса — это был треск. Сухой, отчётливый, как будто где-то неподалёку сломалась ветка. Или кость. Все четверо замерли. Кира подняла палец к губам, призывая к тишине, хотя никто и так не дышал.
Треск повторился. Теперь ближе. И после треска — шорох. Как будто что-то тяжёлое волокли по земле. Что-то длинное, суставчатое, с множеством ног или вообще без ног.
— Марфа, — прошептал Егор. — Это Марфа.
— Марфа умерла, — сказал Денис, но сам не поверил своим словам.
Из-за дерева вышла тень. Это было неточное слово — тень не может быть такой плотной, такой материальной, такой… близкой. Существо было ростом под два метра, но двигалось на согнутых ногах, так что его лицо — если это можно было назвать лицом — находилось на уровне их голов. Кожа — серая, морщинистая, слезающая лоскутами, как кора с берёзы. Волосы — длинные, белые, растущие не только на голове, но и на плечах, на руках, на груди. Глаза — два жёлтых огня, горящих без зрачков. Руки — слишком длинные, слишком тонкие, с пальцами, которые заканчивались не ногтями, а чем-то похожим на корни деревьев.
Существо пахло. Запах был хуже всего — сладковато-гнилостный, как от трупа, который пролежал в воде неделю, а потом его вытащили на солнце. Этот запах заполнял лёгкие, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься в попытке избавиться от того, что в него не попадало.
— Марфа? — спросил Артём, и его голос прозвучал пискляво, по-детски.
Существо повернуло голову в его сторону — слишком резко, слишком неестественно. Шея хрустнула, как будто там ломались позвонки. Рот существа открылся — чёрная дыра, полная не зубов, а тонких игл, похожих на сосновые иголки. Изо рта вырвался звук. Не крик. Не вой. Это был… смех. Старушечий, дребезжащий, заливистый смех, который эхом разнёсся по лесу и вернулся с другой стороны, умноженный на десятки таких же голосов.
— Их несколько, — сказала Кира, оглядываясь. — Они вокруг нас.
Действительно, из-за берёз, из-за кустов, из-за земли поднимались фигуры. Такие же высокие. Такие же серые. Такие же голодные. Они не бежали, не спешили — они просто появлялись, как грибы после дождя, как мысли перед смертью. И каждое из них смотрело. Жёлтые глаза без зрачков. Чёрные рты-дыры. Белые волосы, колышущиеся без ветра.
— Они не пустят, — сказал Егор. — Они никогда нас не пустят.
— Бежим, — сказал Артём, и это слово прозвучало как команда. Он схватил Киру за руку, потянул за собой. Денис и Егор рванули следом. Они не выбирали направления — просто бежали прочь от фигур, в сторону, где деревья казались чуть реже, где свет казался чуть светлее. Они бежали, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, задыхаясь от страха и сладковатого запаха, который преследовал их, обгонял их, окружал их.
Они бежали долго. Трава под ногами становилась всё более чахлой, деревья — всё более кривыми, свет — всё более тусклым. И в какой-то момент Артём понял, что они снова бегут по кругу. Что они снова приближаются к ложбине, к камню, к Полине (или к тому, что от неё осталось). Что фигуры не гонятся за ними — просто ждут. Потому что знают: куда бы они ни побежали, они прибегут обратно. Потому что лес — это не пространство. Лес — это желудок. А выход из желудка только один.
— Я больше не могу, — сказал Денис, падая на колени. — У меня ноги… я не чувствую ног.
Он поднял штанину. Кожа на его икрах была серой. Мертвенно-серой, как у Полины. Как у существ. И на коже — рисунок, похожий на паутину, на кору, на трещины на старом камне. Лес метил их. Лес переваривал их заживо.
— Мы не выйдем, — сказал Егор тихо. — Никто из нас не выйдет.
— Заткнись, — прошипел Артём. — Заткнись, слышишь? Мы выйдем. Мы обязательно выйдем.
Кира молчала. Она смотрела на свои руки. На вены, которые под тонкой кожей стали видны слишком отчётливо. И вены эти были не синими — чёрными, как чернила, как ночное небо, как та пустота, которая ждёт в центре камня.
— Я знаю выход, — сказала она.
Все трое уставились на неё. Артём — с надеждой, Денис — с недоверием, Егор — с ужасом, который ничего общего с надеждой не имел.
— Что ты сказала? — переспросил Артём.
— Я знаю выход, — повторила Кира. — Но он работает только для одного. Или для тех, кто готов… заплатить.
Она посмотрела на ложбину. На Полину, которая всё ещё лежала на камне. И на фигуры, которые стояли по краям, терпеливые, вечные.
— Место требует жертву, — сказала она. — Не одну. Оно всегда требует. Но если отдать ему всё… всё, что у тебя есть… оно может отпустить остальных. Не потому, что оно доброе. А потому, что оно жадное. Оно возьмёт того, кто предложит себя, и на время насытится.
— Ты не можешь этого знать, — сказал Денис.
— Могу, — ответила Кира. — Потому что Марфа знала. Марфа приходила сюда не колдовать. Марфа приходила сюда кормить. Она приводила животных — собак, кошек, птиц. А когда животных не осталось, она начала приводить… себя. Понемногу. Кусочек за кусочком. И место брало.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Артём дрожащим голосом.
— Она мне снилась, — сказала Кира. — Всю последнюю неделю. Она просила меня прийти сюда. Она говорила, что хочет уйти. Что она устала. Что место — это клетка, и она в этой клетке три года, и единственный способ выйти — найти замену. Я думала, это просто сон. Я думала, это из-за того, что вы говорили про Марфу, из-за того, что я слишком много слушала Егора. Но сейчас… сейчас я знаю. Это не было сном.
Кира встала на ноги. Она смотрела на ложбину, на камень, на фигуры. И фигуры смотрели на неё. Их жёлтые глаза горели ярче, чем минуту назад. Они ждали. Они всегда ждали.
— Не надо, — сказал Артём, хватая её за руку. — Кира, не надо. Мы найдём другой выход. Мы… мы что-нибудь придумаем.
— Нет, — сказала Кира. — Не придумаем.
Она выдернула руку. Сделала шаг к ложбине. Второй. Трава под её ногами стала серой, потом чёрной. Воздух вокруг неё замерцал, как над костром. И фигуры — все до одной — повернули свои безликие головы в её сторону.
— Кира! — закричал Егор. — Пожалуйста!
Она остановилась на краю ложбины. Обернулась. Улыбнулась — той странной, нечеловеческой улыбкой, которая бывает только у тех, кто уже ничего не боится, потому что уже ничего не теряет.
— Бегите на юг, — сказала она. — Как только я войду — бегите. Не оглядывайтесь. Даже если услышите моё имя. Даже если я буду кричать. Бегите.
— Кира, — прошептал Артём.
— Прощайте.
Она шагнула в ложбину. Трава обвила её ноги — серебряная, живая, жадная. Камень под её ногами засветился — тусклым, красным светом, похожим на свет углей в потухающем костре. И фигуры — все, кто стоял по краю — шагнули вперёд. Не на Киру. Внутрь круга. В центр. На камень. К свету.
Лес наполнился звуками. Это было не пение — это был крик. Сотни голосов, вопящих одновременно, на разных частотах, на разных языках, но с одним смыслом: «Мы идём. Мы здесь. Мы берём».
Артём бежал. Денис бежал. Егор бежал. Они не выбирали направления — их ноги сами несли их на юг, туда, где за деревьями (если это были деревья) виднелся просвет. Они не оглядывались, но слышали: сзади них что-то рушилось. Лес падал. Берёзы с корнем выворачивались из земли и проваливались куда-то вниз, в темноту, которая разверзалась за их спинами. Земля трескалась, и из трещин поднимался пар — горячий, вонючий, пахнущий гнилью и чем-то ещё, чем-то сладким, чем-то знакомым.
Просвет приближался. Артём видел солнце — настоящее солнце, не серое пятно, а живой, оранжевый свет, который резал глаза после лесной темноты. Он бежал к этому свету, чувствуя, как ноги погружаются во что-то мягкое, липкое, сопротивляющееся. Он бежал, слыша за спиной голос Киры — или не Киры, а того, что когда-то было Кирой. Голос кричал его имя. Голос плакал. Голос смеялся. Голос молил о помощи. И голос проклинал за то, что он не остался.
Артём выскочил из леса. Денис — следом. Егор — последним. Они упали на колени на обычную траву, обычную зелёную траву, которая росла на обычной поляне в километре от деревни Заозёрье. За их спинами лес стоял тихий, спокойный, летний. Никакого просвета. Никаких рушащихся деревьев. Никаких фигур.
— Мы вышли, — сказал Денис, и его голос прозвучал как молитва. — Мы вышли.
— Где Кира? — спросил Егор, оглядываясь. — Где Полина?
Артём ничего не сказал. Он смотрел на свои руки. На запястье всё ещё висели часы — «Командирские», отцовский подарок. Стрелки показывали ровно полночь. И на стекле часов была трещина. Тонкая, белая, похожая на паутину. Похожая на кору берёзы. Похожая на те линии, которые он видел на ногах Дениса.
Но Денис был в порядке. И Егор был в порядке. И сам он был в порядке. Правда?
Они вернулись в деревню к полуночи. Родители Полины уже звонили в милицию. Родители Киры сидели на крыльце и молчали, потому что ждать было больше нечего. Рассказ троих подростков звучал бессвязно, противоречиво, неправдоподобно. Следователь записал показания, покивал, списал всё на «переутомление и лесную фантазию». На следующее утро в лес отправилась поисковая группа. Они нашли ведьмин круг — обычную поляну, на которой росла обычная трава и лежал обычный камень. Никаких семнадцати берёз. Никаких фигур. Никаких следов Полины Ветровой и Киры Морозовой.
Только на камне было пятно. Тёмное, въевшееся в породу. Раньше его там не было. Или было — кто знает, как долго лежал этот камень на этой поляне? Может, века. Может, дольше.
Поиски прекратили через две недели. В Заозёрье больше никто не ходил в тот лес. А те, кто ходил, говорили, что чувствуют странную тоску, когда подходят к поляне. И слышат — если прислушаться — тихий, тонкий голос. Голос девушки, которая зовёт по имени. Которое ты не хочешь вспоминать.
Эпилог: Та, кто осталась
Ночью, когда деревня спит — а она теперь спит чутко, с включённым светом и запертыми дверями, — жители Заозёрья иногда слышат шаги. Шаги босых ног по пыльной улице. Они доносятся со стороны леса и затихают у колодца. Никто не выходит посмотреть. Никто не хочет увидеть бледную девочку в грязном платье, которая стоит у сруба и смотрит на их дома пустыми глазницами. Никто не хочет услышать, как она шепчет: «Почему вы бросили меня?». Потому что те, кто слышал, больше не спят по ночам. А некоторые больше не просыпаются. Трое выживших до сих пор живут в Заозёрье. Денис Круглов не говорит с того дня. Егор Суханов завёл собаку — большую, чёрную, которая никогда не заходит в лес. Артём Власов каждое утро смотрит на свои часы с трещиной на стекле и видит, как секундная стрелка дёргается назад. Вперёд. Назад. И каждый раз он знает: ведьмин круг ждёт. Он всегда ждёт. Он голоден всегда. И однажды — может быть, завтра, может быть, через десять лет, может быть, во сне — круг придёт за ним. За ними всеми. И на этот раз выход будет только один. Тот, который выбрала Кира. Камень на поляне теплее земли. Коснись его — и ты поймёшь. Она всё ещё там. И ей холодно. Иди к ней. Она так давно ждёт.
Уже темнеет, правда? А ты один в комнате? Прислушайся. Слышишь? Кто-то ходит по коридору. Или только показалось? Закрой дверь. Проверь окно. И не выключай свет. Пожалуйста, не выключай свет. Ведьмин круг не в лесу. Ведьмин круг там, где ты находишься прямо сейчас. Потому что ты прочитал эту историю. Ты впустил её в свой дом. А теперь — ложись спать. И не открывай глаза, когда услышишь своё имя. Его произнесёт не тот, кто любит тебя.
