Пролог
Читать страшный рассказ МОКРЫЙ ШЁПОТ Ужасы онлайн. То, что вы сейчас прочтёте, случилось на самом деле. Весной 1994 года, на территории военной части под Львовом. Я предупреждаю вас: после этой истории вы станете бояться зеркал в ванной комнате. Вы будете вздрагивать от звука льющейся воды. Вам покажется, что в каждом тёмном окне — чьи-то мокрые пальцы, царапающие стекло. Ваш пульс участится, когда ночью вы услышите шаги босых ног по мокрому полу. Эта история заставит вас оглядываться, проверять замки и включать свет в коридоре. И самое страшное — вы не сможете забыть её. Она въестся в ваш разум, как тина под ногти. Дальше будут ещё более жуткие события. Держитесь.
Основание: реальные факты
Этот рассказ основан на событиях, произошедших весной 1994 года в войсковой части № А-1789, дислоцированной в шести километрах от Львова, близ посёлка Брюховичи. Личный состав части, включая свидетелей происшествия, был рассекречен в 2007 году. В рапортах того периода зафиксировано исчезновение военнослужащего Ковалёва Владимира Сергеевича, 1975 года рождения, уроженца города Волгограда, на срок 1 час 20 минут. Согласно показаниям сослуживцев — рядовых Романова Алексея Владимировича и Бойко Виктора Ивановича — Ковалёв самовольно покинул расположение роты, после чего был обнаружен в состоянии аффекта на берегу искусственного пруда. На вопросы о причинах своего состояния Ковалёв не отвечал, твердил только: «Она была здесь. Я её целовал. Она пахла тиной». Впоследствии Ковалёв был комиссован по заключению психиатрической экспертизы. С ним встречались ещё дважды. О последней встрече Романов рассказывал с трудом. Настоящая история — ниже.
Глава первая. Тропа сквозь колючку
Март 1994 года выдался на западе Украины сырым, промозглым. Небо над Львовом висело как старое свинцовое одеяло, из которого без перерыва цедило мелким ледяным дождём. Военная часть № А-1789 утопала в грязи по колено. Казармы пахли хлоркой, махоркой и отчаянием. Сто восемьдесят солдат, призванных из разных концов разваливающегося Союза, медленно сходили с ума от тоски и безделья.
Владимир Ковалёв, двадцатилетний парень из Волгограда, сидел на своей койке уже третьи сутки подряд. Он не брился. Не ходил в столовую. Не отвечал на вопросы. Пальцы его левой руки непрерывно перебирали угол подушки. Правой — он сжимал смятый конверт. Письмо от матери.
— Вова, ну хватит, — сказал Алексей Романов, присаживаясь рядом. — Ты же мужик. Выйдет она замуж за кого-то — и чёрт с ней. Таких девок — вагон.
Ковалёв медленно поднял глаза. Сказал тихо, почти беззвучно:
— Ты не видел её, Лёша. Ты не знаешь.
Романов промолчал. Он действительно не знал. Анечку — Анну Сергеевну Соболеву — он видел только на фотографиях, которые Ковалёв доставал из нагрудного кармана всегда, в любую минуту, даже в наряде на кухне, даже в бане. Она была на них неестественно, пугающе красивой. Тонкие черты лица. Глаза, которые смотрели прямо сквозь объектив, будто видели того, кто держит снимок. И всегда — всегда на всех фотографиях — она была чуть влажной. Волосы липли ко лбу. Плечи блестели. Будто её только что вынули из воды.
— Да ладно тебе, — вмешался Виктор Бойко, рослый улыбчивый хлопец из Чернигова. — Забуримся в самоволку, нальём по чекушке, и полегчает.
— Не могу я, — сказал Ковалёв и показал письмо. — Мать пишет, что Анька моя с каким-то Игорем из торгового техникума гуляет. С ним, говорит, по городу ходит. И писем от неё нет уже месяц.
Бойко и Романов переглянулись. Они знали про исчезнувшие письма. Ковалёв засыпал свою невесту любовными посланиями каждую неделю, но ответов не получал уже почти сорок дней.
— А ты сам ей написал? — осторожно спросил Романов.
— Написал. Три письма. Последнее — с вложением, колечко серебряное положил. На обручение, — Ковалёв заплакал вдруг по-детски, закрыв лицо ладонями. — Она не хочет меня больше. Она нашла другого.
В тот вечер Романов и Бойко устроили тайный совет за тумбочкой, пока в казарме выключили свет. Решили: надо разыграть Володьку. Такие глупые розыгрыши на первое апреля — они только и умели придумывать в то время, молодые, дураки, но с добрым сердцем.
— Завтра первое апреля, — шепнул Бойко. — Представь его лицо, когда мы скажем, что Анька его приехала. Он взбесится сначала, а потом засмеётся. Может, и отпустит его тоска.
— А вдруг поверит? — сомневался Романов.
— Поверит — придёт на КПП, а там никого нет. Посмеёмся. Чего такого?
Никто из них не знал тогда, что на КПП действительно будет кто-то ждать. И этот кто-то не будет похож на человека.
Первое апреля пришло не как праздник, а как насмешка. Утром заместитель командира роты по политической части устроил построение и сказал скороговоркой: «Юморить разрешаю, но в рамках устава». Бойко и Романов согласовали план. В двенадцать ноль-ноль, сразу после обеда, они зайдут в казарму, изобразят запыхавшихся вестовых, и Бойко крикнет громко:
— Ковалёв! Дуй на КПП! Твоя невеста приехала! Сама! Из самого Волгограда!
Ковалёв лежал на койке лицом к стене. Когда услышал — не шевельнулся. Романов уже испугался, что не поверит, и крикнул подчёркнуто радостно:
— Точно, Вова! Я сам видел! На КПП стоит! Красивая такая, в сапогах чёрных, в берете. Спрашивает тебя!
Ковалёв сел. Посмотрел на них. Его глаза — обычно тусклые, затравленные — вдруг загорелись таким жаром, что обоим шутникам стало не по себе. Он ничего не сказал. Накинул шинель поверх гимнастёрки, нахлобучил шапку-ушанку и быстрым шагом, почти бегом, двинулся к выходу.
— Ладно, — сказал Романов, когда дверь за Ковалёвым закрылась. — Сейчас полчаса, и вернётся злой как чёрт. Приготовимся к мордобою.
— Не, — засмеялся Бойко. — Мы же от души. Потом пива купим ему, помиримся.
Они засекли время. Минуты тянулись медленно. Десять. Двадцать. Тридцать. Ковалёв не возвращался.
— Может, он на КПП пошёл и правда кого-то встретил? — предположил Бойко неуверенно.
— Кого? Там лес вокруг, часть на отшибе. Ни одна гражданская душа без пропуска не пройдёт.
— А вдруг…
— Нет никаких «вдруг». Сходили быстрее, надо его искать.
Они вышли через запасной выход и двинулись к контрольно-пропускному пункту через плац, а потом через узкую тропинку, обсаженную колючим кустарником. Терновник рос дико, цепкими ветками хватал за шинель, царапал лица. Тропинка шла через низину, где всегда стоял туман, даже в солнечные дни. Влажность здесь была такая, что за десять минут одежда пропитывалась водой насквозь, будто ты прошёл под дождём.
— А здесь всегда так сыро? — спросил Романов, отдирая от рукава чью-то слизкую листву.
— Всегда, — ответил Бойко тихо. — Местные говорят, тут раньше болото было. Потом засыпали, когда часть строили. Но вода всё равно пробивается.
Они вышли к пруду. Искусственный водоём располагался прямо на территории части, отделённый от казарм старым бетонным забором. Пруд этот никто никогда не чистил. Вода в нём стояла чёрная, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. В тину у берега были воткнуты ржавые бочки и обломки арматуры. Запах стоял — гнилой, сладковатый, как от разлагающегося мяса.
И на берегу этого пруда они увидели Ковалёва.
Он стоял на коленях у самой воды, опустив руки по локоть в чёрную жижу. Шинель его была мокрой полностью, будто он вылез из пруда, а не подошёл к нему. Ушанка съехала на затылок. Лицо — белое как мел.
— Володька! — крикнул Романов, бросаясь к нему. — Ты чего? Анька где?
Ковалёв медленно повернул голову. Глаза у него были расширены так, что радужка превратилась в тонкую каёмку вокруг чёрного зрачка. Губы шевелились, но звука не было.
— Вова! — Бойко подбежал с другой стороны, схватил товарища за плечо. — Ты в порядке? Ответь!
Ковалёв открыл рот, и оттуда вырвался не голос, а хриплый, клокочущий звук — будто из горла у него вместо воздуха шла вода. Он закашлялся, согнулся пополам, и изо рта у него вылилась тонкая струя чёрной жижи, смешанной с зелёными водорослями.
Романов и Бойко отшатнулись.
— Что за хрень… — прошептал Бойко.
Ковалёв поднялся на ноги. Встал неустойчиво, шатаясь. Посмотрел на пруд. Сказал голосом, которого они никогда у него не слышали — глухим, далёким, будто доносившимся из колодца:
— Она сказала… она ждёт меня.
— Кто? — спросил Романов, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Кто ждёт?
— Анька. Она в пруду. Она сказала, что придёт за мной. Когда стемнеет.
Бойко и Романов переглянулись. В воздухе запахло серой — отчётливо, резко, как если бы кто-то чиркнул спичкой. Но спичек никто не зажигал. И тут из воды, из самой середины чёрного пруда, послышался звук. Будто кто-то вздохнул под водой. Долгий, протяжный вздох. И после него — тихий смех. Женский смех.
— Бежим, — сказал Романов, хватая Ковалёва за локоть.
— Бежим, — повторил Бойко, хватая за другой.
Они поволокли Ковалёва прочь от пруда, прочь от чёрной воды, прочь от вздохов и смеха. Ковалёв не сопротивлялся. Он шёл, как сомнамбула, и всё повторял, как заклинание:
— Она сказала, что любит. Она сказала, что я один. Она была мокрая. Вся мокрая. И пахла…
— Чем пахла? — спросил Романов, уже зная ответ.
— Тиной, — прошептал Ковалёв. — Тиной и смертью.
Глава вторая. Дева из чёрной воды
В казарму они вернулись через двадцать минут. Всё это время Ковалёв не произнёс ни слова, только смотрел прямо перед собой и изредка прижимал ладонь к губам — будто пытался удержать внутри себя что-то, что хотело вырваться наружу. На губах у него осталась чёрная плёнка, похожая на слизь. Романов попытался стереть её краем шинели, но плёнка только расползлась, оставив липкий след на щеке.
— Воды дайте ему, — сказал Бойко.
Кто-то из сослуживцев протянул алюминиевую кружку. Ковалёв взял её дрожащими руками, поднёс к губам — и вдруг отдёрнул, выронил кружку. Вода расплескалась по бетонному полу. Ковалёв смотрел на лужу с таким ужасом, будто это была не вода, а кипящая смола.
— Не надо, — выдохнул он. — Не пейте эту воду. Она — в ней.
Романов решил действовать. Он тормошил Ковалёва, хлопал по щекам, тряс за плечи — добился только того, что тот поднял на него глаза, полные слёз и странного, нечеловеческого смирения.
— Рассказывай, — приказал Романов. — Всё по порядку. Ты пошёл на КПП. Что дальше?
Ковалёв тяжело вздохнул и начал говорить. Голос его походил на дребезжание старого радио, которое ловит чужую волну, чужую передачу — и не может переключиться.
«Я шёл по тропинке, — сказал Ковалёв. — Вспомнил вдруг, что сегодня первое апреля. И подумал: а вдруг вы меня разыгрываете, Лёша с Витькой? Но ноги сами несли меня к КПП. Я так хотел верить, что она здесь… Я так хотел её увидеть, что мне было всё равно — разыгрываете вы или нет.
Тропинка заросла колючкой. Те ветки — как руки, тянулись ко мне, цеплялись за шинель. Я отмахивался и всё шёл. И тут — я вас кляну, ребята, жизнью матери клянусь — ветки расступились. Просто раздвинулись сами собой, без ветра, без ничего. И из-за них вышла она.
Аня.
Я сразу узнал её. Такое нельзя спутать. Те же волосы, только не сухие, как на фотографиях, а мокрые, облепившие лицо. Те же глаза — большие, серые, с длинными ресницами. То же платье, в котором я проводил её на вокзале в Волгограде, когда уезжал — ситцевое, в белый горошек.
Я спросил: “Аня, как ты прошла через КПП?” А она улыбнулась и говорит: “Меня пропустили. Я сказала, что я твоя невеста”. И такая в её голосе была нежность — вы не представляете. Такая тягучая, такая полная… Я забыл про всё. Про розыгрыш, про первое апреля, про ваши глупые шутки.
Я подошёл к ней. Она пахла. Не духами — другими запахами. Водой, травой… и ещё чем-то, от чего у меня в горле пересохло. Я взял её за руку. Рука была холодная. Очень холодная. Но я подумал — весна же, дожди, вот она и замёрзла.
Мы пошли вдоль забора. Я хотел отвести её в ленинскую комнату — там тепло, там можно поговорить. Но Аня сказала: “Нет, пойдём на пруд. Я хочу видеть воду”.
Я знал, что на пруд ходить не положено. Но она улыбнулась — и я пошёл за ней как привязанный. Как будто внутри у меня что-то оборвалось и потекла вместо крови чёрная, густая жижа.
На пруду было пусто. Только ветер и чайки кружили над чёрной водой. Аня смотрела на воду долго, очень долго, не мигая. Я спросил её про того парня — про Игоря, про которого мать писала. Она повернулась ко мне, и я увидел, что глаза у неё — не серые. Они были чёрные. Совсем чёрные, без белка, без зрачка — как две круглые дыры в лице.
“Люблю только тебя, Володя, — сказала она. — Всегда любила. Только тебя”.
И она меня поцеловала.
Ребята… вы не знаете, что такое этот поцелуй. Её губы были мокрыми и… скользкими. Как рыба. Я почувствовал во рту вкус тины, гнилых листьев, чего-то давно мёртвого. Но я не мог оторваться. Я не мог дышать. Я хотел отстраниться — но мои руки обвились вокруг неё сами, без моей воли. И я чувствовал её спину под мокрым ситцем: она была… мягкой. Слишком мягкой. Как будто под кожей у неё не было костей.
Потом она отодвинулась. Улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня сердце замерло, потому что зубы у неё были… слишком острые. И слишком много их было. Как у щуки.
“Я хочу купаться, — сказала Аня. — Иди ко мне, Володя”.
Я хотел сказать, что нельзя — холодно, грязно, не положено. Но она уже шагнула к воде. Сапоги её хлюпнули. Платье прилипло к телу ещё сильнее. И я заметил вдруг одну странную вещь.
Она не оставляла следов.
Грязь у пруда — по колено, я сам увяз в ней по самые берцы. А она шла по ней, как по асфальту. Следы оставались — но не её. Из чёрной жижи поднимались чьи-то пальцы, тонкие, длинные, бледные, и касались её ног — и она шла по ним, как по живым ступеням.
Меня сковал ужас. Я хотел закричать, побежать, позвать на помощь. Но она обернулась и посмотрела на меня — и в её глазах я увидел… я увидел пруд. Весь пруд. Дно его, чёрное илистое дно, на котором лежали кости. Много костей. Человеческих. И все они шевелились.
“Я люблю тебя, Володя, — сказала она. — Не бойся. Вода — это жизнь. И смерть. Но для нас — жизнь”.
Она шагнула в воду. Платье её поднялось вокруг неё, как кувшинка — белое с горошком. Она оглянулась ещё раз и улыбнулась мне той улыбкой, от которой у меня кровь в жилах превратилась в лёд.
А потом она нырнула.
Я ждал, что она вынырнет. Одну секунду. Другую. Третью. Вода сомкнулась над ней — и больше не разошлась.
Я закричал. Я кинулся к пруду, упал в эту жижу, пополз, задыхаясь, в чёрную воду. Я кричал её имя. Я хватал тину руками, выдирал водоросли с корнем, поднимал со дна склизкие камни — но её нигде не было.
И тут я услышал голос. Из воды. Самой глубины. Он сказал: “Володя… я жду тебя. Приходи. Ночью. Я буду здесь. Всегда”.
Я вылез на берег. Я сел. Я не помню, сколько я так сидел. Потом пришли вы».
Ковалёв замолчал. Романов и Бойко сидели рядом, не зная, что сказать. Несколько секунд в казарме стояла тишина. Потом кто-то из солдат, стоявших в дверях, засмеялся нервно:
— Да он просто с перепугу. Первое апреля же. Шутка такая.
— Какая шутка? — хрипло спросил Ковалёв. — Ты думаешь, я пошутил? Пойди на пруд. Опусти руку в воду. Спроси её. Она ответит.
В казарму вошёл дежурный по роте старшина Кравчук. Увидел мокрого Ковалёва, услышал обрывки разговора. Приказал: «Прекратить панику! Ковалёв, за мной — в санчасть!»
Ковалёв встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся. Посмотрел на Романова и Бойко долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы не должны были меня разыгрывать, — сказал он. — Вы её разбудили.
И вышел.
Романов и Бойко остались в казарме вдвоём. Свет горел тускло, давали его только на час в сутки. Они сидели на койках, слушали, как за окном шумит ветер, и каждый думал об одном: что принесёт им ночь.
А ночь уже спускалась на военную часть № А-1789. Чёрная, холодная, влажная. С запахом тины и смерти.
Глава третья. Женщина из сна
Ночью никто не спал. Не только в казарме Ковалёва — во всей части. Те, кто ложился, просыпались через несколько минут с криком, с мокрым лицом, со слезами. Снилось одно и то же: чёрная вода, женские руки, тянущиеся из глубины, и тихий, ласковый шёпот: «Иди ко мне. Я люблю тебя. Только тебя».
Романов пытался заснуть, но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел её. Ту, с фотографии. Аню. Только не ту, улыбающуюся и счастливую на вокзале в Волгограде, а другую — мокрую, бледную, с глазами-дырами. Она стояла перед ним и улыбалась, и от её улыбки у него немели ноги.
Бойко не ложился вовсе. Он сидел на подоконнике, курил одну сигарету за другой и смотрел в окно. За окном была темнота. И в этой темноте иногда мелькал свет — не фонарей, не окон, а какой-то слабый, зеленоватый свет, будто под землёй зажгли большую гнилушку.
— Она там, — сказал Бойко. — Я знаю. Она ждёт.
В два часа ночи в казарму пришёл Ковалёв. Из санчасти его отпустили, сказав, что «нервное переутомление, принять фенозепам и спать». Но он не спал. Он прошёл к своей койке, сел, не снимая мокрой шинели. На вопросы не отвечал.
И тогда началось.
Сначала за окном послышался звук. Тихий, ритмичный — кап… кап… кап… Будто с крыши капала вода. Но крыши над окном не было. Казарма была одноэтажной.
— Это дождь, — сказал кто-то.
— Нет дождя, — ответил другой. — Посмотри.
Выглянули в окно. Небо было чистым, звёздным. Апрельская ночь стояла сухая и холодная. Но капли продолжали падать. Уже не за окном — внутри. Кто-то вскрикнул: с потолка падала вода. Прямо на пол казармы. Холодная, чёрная вода, пахнущая тиной.
— Это трубы прорвало, — сказал дежурный неуверенно.
Трубы не прорывало. Вода капала ровно в одном месте — над койкой Ковалёва. Единственной койкой, на которой лежал мокрый шинель и мокрый человек.
Ковалёв поднял голову. Посмотрел на потолок. На потолке, в том месте, откуда капала вода, не было ни трещины, ни дыры. Бетон был сухим. Но вода текла. Сквозь бетон. Сквозь арматуру. Сквозь него самого.
— Она идёт, — прошептал Ковалёв. — Она обещала прийти ночью.
Романов схватил его за рукав. Рукав был мокрым насквозь, хотя Ковалёв не выходил из казармы уже два часа.
— Володя, очнись! Нет никакой Ани! Это галлюцинации, это всё от голода и недосыпа, мы с Витькой дураки, не надо было тебя разыгрывать, прости нас, просто приди в себя!
Ковалёв посмотрел на Романова. Улыбнулся. Улыбка была чужой — слишком широкой, слишком белой. Зубы блестели в темноте.
— Она не галлюцинация, Лёша. Она сейчас здесь. В этой комнате. Она стоит между нами. Чувствуешь, как похолодало?
Романов почувствовал. Температура в казарме упала сразу на несколько градусов. Изо рта пошёл пар. Бойко стучал зубами. Другие солдаты начали вставать с коек, жались друг к другу, крестились — хотя многие из них не верили в Бога.
— Здесь… здесь кто-то есть, — сказал один. — Я чувствую. Кто-то смотрит.
Смотрели все. В темноту. В углы. В дверной проём. Там, в проёме, стояла тень. Не высокая, не низкая — обычного роста. Но тень эта была мокрой. Она блестела в тусклом свете дежурной лампы. От неё исходил холод и запах — того самого, чёрного пруда.
— Аня, — позвал Ковалёв. — Ты пришла.
Тень шевельнулась. Сделала шаг в казарму. И тогда все увидели её — не смутно, не краем глаза, а отчётливо, до мельчайших деталей.
Это была женщина. Молодая, красивая, с длинными мокрыми волосами, в ситцевом платье в белый горошек. На ногах — чёрные сапоги. Лицо белое, но не как у живого человека — как у восковой куклы. И глаза. Глаза — бездонные, чёрные, как вода в том пруду.
Она улыбнулась. И в казарме пропали все звуки. Стихло дыхание. Замерло сердце. Даже свет погас — не электричество отключилось, а сам свет перестал существовать, будто его поглотила чёрная дыра её улыбки.
— Володя, — сказала женщина. Голос её шёл не из горла — изо всех щелей сразу, из стен, из пола, из неба. — Я ждала тебя. Ты должен прийти ко мне. В воду. Навсегда.
Ковалёв встал. Пошёл к ней, протягивая руки. Романов хотел его удержать, но не мог двинуться — тело не слушалось, будто превратилось в чурбан. Бойко стоял как вкопанный. Другие солдаты падали на колени, закрывали лица ладонями.
Ковалёв подошёл к женщине. Взял её за руку. Кожа её была холодной и скользкой, как мёртвая рыба.
— Я готов, — сказал он. — Куда?
— В пруд, — ответила женщина. — Там наш дом. Там все, кто любил. Все, кто поверил. Иди за мной.
Она развернулась и пошла к выходу. Ковалёв — за ней. Шаг. Второй. Третий.
— Нет! — закричал Романов. Сила вернулась к нему внезапно, будто кто-то разорвал невидимые путы. Он бросился к Ковалёву, схватил его за пояс, рванул назад. — Не ходи! Это не Аня! Это не человек!
Ковалёв обернулся. Глаза его были пусты, как у куклы.
— Не мешай, Лёша. Она любит меня. А я люблю её. Так надо.
В этот момент женщина обернулась тоже. И тогда Романов увидел то, что запомнил на всю жизнь. Увидел — и каждую ночь с тех пор просыпается от этого воспоминания.
Лицо женщины моргнуло. Как если бы кто-то сменил слайд в диапроекторе. На секунду вместо красивого лица Ани появилось другое — старое, морщинистое, с беззубым ртом и глазами, запёкшимися гноем. Изо рта торчал длинный узкий язык, чёрный, раздвоенный на конце, как у змеи.
Но только на секунду. Потом снова стала Аня. Красивая. Молодая. Жуткая.
— Уйди, — сказала женщина Романову. — Или ты тоже пойдёшь с нами. Мы найдём и тебя. Мы найдём всех, кто видел.
Романов отпустил Ковалёва. Не потому, что испугался угрозы — нет. Он отпустил, потому что Ковалёв посмотрел на него с такой ненавистью, с такой злобой, будто Романов был не другом, а врагом, который хотел отнять у него любовь всей его жизни.
— Прощай, Лёша, — сказал Ковалёв. — Спасибо за всё.
И они вышли. Женщина и он. В ночь. В темноту. К пруду.
Никто не пошёл за ними. Никто не посмел.
Утром Ковалёва нашли в казарме. Он сидел на своей койке, сухой, чисто выбритый, с письмом в руках. Письмо было от Ани. Настоящей Ани. Из Волгограда. Она писала, что любит его, что никакого Игоря нет и не было, что она ждала его писем, но они не доходили — и вот наконец пришли все три, и колечко, и она согласна стать его женой.
Ковалёв плакал. Но это был не плач счастья.
— Она была здесь, — сказал он Романову. — Та, из пруда. Она приходила этой ночью. Но когда я взял её за руку и мы вышли… я оглянулся… и увидел, что мы идём не к пруду. Мы идём к могильнику. За частью. Знаешь, где хоронят бродяг и неопознанных?
Романов кивнул. Он знал это место. Забор был проломлен там в трёх местах, и местные говорили, что по ночам там бродят призраки.
— Я вырвался, — сказал Ковалёв. — Я сказал ей «нет». И она… она закричала. Такой крик, Лёша… Я бежал. И пока я бежал, я слышал, как она смеётся. Она сказала: «Ты ещё придёшь. Все приходят. Рано или поздно».
Больше Ковалёв ничего не рассказывал.
Через месяц его комиссовали. Он уехал в Волгоград. Романов и Бойко демобилизовались через год. Перед отъездом Романов решил сходить на пруд — в последний раз.
Вода была чёрной и неподвижной. На поверхности плавали ржавые бочки и зелёная ряска. Ничего необычного. Уже повернув уходить, Романов заметил на берегу что-то белое. Он подошёл. Это была фотография. Старая, выцветшая, с оборванным краем. На фотографии была девушка. Красивая, с длинными волосами, в ситцевом платье в белый горошек.
С обратной стороны было написано: «Анна Соболева, 1975 г.р., Волгоград».
Романов перевернул фотографию ещё раз. И сердце его остановилось на секунду.
Девушка на снимке улыбалась. Но её улыбка на самом деле была… другой. Она менялась прямо на глазах. Губы растягивались шире и шире, обнажая слишком мелкие, слишком острые зубы. Глаза темнели, заполняясь чёрной жидкостью.
Романов бросил фотографию. Она упала в воду — и не утонула. Осталась лежать на поверхности, как на столе, улыбаясь ему вслед.
Он бежал до самой казармы и не оглядывался.
Эпилог. Тишина после крика
Сегодня, спустя двадцать пять лет, Алексей Романов живёт один в малогабаритной квартире на окраине Киева. Он не пьёт. Не курит. Не смотрит телевизор. Каждую ночь он встаёт в три часа и проверяет ванную: не течёт ли вода из крана, не стоит ли кто мокрый за шторкой. Иногда — чаще всего в апреле — он просыпается от того, что кто-то шепчет его имя. Тот же голос. Тот же шёпот. «Лёша… иди ко мне… я люблю тебя…» Он включает свет. Никого нет. Но на полу — мокрые следы. Босых ног. Ведущие из прихожей в спальню. К его кровати. Он спит с ножом под подушкой. Он боится зеркал. Он боится женщин в ситцевых платьях. Он боится воды. Последний раз он был на реке в 1995 году — и больше никогда. Если вы сейчас закрыли эту историю, но всё ещё слышите капли за стеной — знайте: это не водопровод. Это она. Она помнит всех, кто её видел. Она ждёт. Рано или поздно. Все приходят.
Не ходите к чёрной воде. Не верьте мокрым улыбкам. И никогда — никогда не зовите любимых в ночь с первого на второе апреля.
