«Мама…»Вкусная Светка История основана на реальных событиях Литературная обработка от автора
Двадцать пять лет в следственном комитете — и я был уверен: ничто уже не сможет меня потрясти. Я видел всё: тела в заброшенных колодцах, наркопритоны, где шприцы хрустели под ногами, глаза матерей, узнавших о гибели детей. Ушёл на пенсию майором, с хроническим бронхитом, бессонницей и твёрдым убеждением: человеческая натура — бездонная яма грязи. Но я ошибался. Дно оказалось куда глубже.
Жил я в пятиэтажке на окраине района Красный Бор. Дом словно застыл во времени: штукатурка осыпалась, обнажая рыжую арматуру, в подъезде вечно пахло плесенью и затхлостью. На лестничных площадках валялись окурки и пустые бутылки, а лифт скрипел так, будто протестовал против каждого подъёма. Моё единственное утешение — холодный квас по вечерам, продавленный диван и старый телевизор, бормочущий новости, пока я тупо смотрел в одну точку.
Беда обитала этажом выше — в квартире № 14. Там жили Антонина Васильевна и её дочь, Света.
Свете было чуть за тридцать, но выглядела она на все пятьдесят. Лицо — сероватая маска с глубокими морщинами, руки дрожали, кожа шелушилась. Она не работала, жила на пособие матери, которое та едва наскребала.
Антонина Васильевна была тенью. Маленькая, сгорбленная, в выцветшем халате, который помнил ещё советские времена. Беззубая, с глазами, вечно устремлёнными в пол.
Они выживали в нищете. Иногда я видел Антонину у мусорных баков — она искала картонные коробки, чтобы сдать. Но хуже всего были ночи. Стены в пятиэтажке — как бумага.
— Где деньги, старая карга?! — визжала Света пронзительным голосом, от которого закладывало уши.
Потом — глухие удары. Звук падающего тела. Антонина не кричала — только всхлипывала, как побитая собака.
Я привык. Стучал в потолок:
— Заткнись! Или наряд вызову!
Наряд не вызывал. Бесполезно: заберут на сутки, вернётся злее.
Однажды всё стихло.
Три дня тишины. Ни криков, ни грохота, ни звона битой посуды. Я даже обрадовался — решил, Света свалилась с инсультом или попала в больницу.
Но на четвёртый день по вентиляции потянуло… запахом. Не трупным. Сладковатым, густым — как будто варили мясо с лаврушкой и старым жиром. Странно: они годами ели лапшу быстрого приготовления.
Соседи шептались у подъезда. Свету не видели неделю. Антонину вчера заметили: шла из магазина с пакетом муки, улыбалась блаженно, глаза — пустые, стеклянные.
Когда запах стал невыносимым, я позвонил бывшим коллегам.
— Приезжайте, — сказал дежурному. — Тут нечисто. И лучше сразу спецназ. Предчувствие.
Они приехали быстро. Пятеро в чёрной форме, бронежилетах, с автоматами. Молчаливые, жёсткие. Кивнул на дверь.
— Ломай, — скомандовал старший.
Дверь — хлипкая, деревянная — вылетела с первого удара.
Мы вошли.
Квартира напоминала логово зверя, сошедшего с ума. Обои свисали клочьями, обнажая бетон. Пол покрыт слоем грязи, утрамбованной годами. Горы мусора, бутылки, газеты. Окна завешаны тряпками. Тишина — плотная, мёртвая.
Запах стоял такой, что резало глаза.
Прошли на кухню.
Антонина сидела за столом. Перед ней — эмалированная миска. В руке ложка. Она ела медленно, методично.
На плите — огромная выварка, крышка подрагивала, выпуская пар.
— Гражданка, где дочь? — рявкнул боец, опуская ствол.
Она подняла глаза. В них не было страха. Только мутное безумие.
— Светка? — прошамкала, облизывая ложку. — А Светка теперь хорошая. Тихая. Не бьёт маму. Вкусная Светка.
Боец подошёл к плите, сдвинул крышку автоматом. Мужчина, прошедший не одну операцию, дёрнулся, зажал рот рукой, выругался.
Я заглянул.
В мутном бульоне, среди плавающих луковиц, варилась кисть руки. На пальцах — татуировка: «Л Ю Б».
Топор нашли в ванной. Она рубила её там, в чугунной ванне, куски складывала в тазы.
Задержание прошло буднично. Она не сопротивлялась. Бойцы, здоровенные мужики с автоматами, скрутили её осторожно, будто она была заражена чумой. Она хихикала и порывалась доесть из миски.
Её увезли. Экспертиза признала невменяемой. Поместили в спецлечебницу. Говорят, до сих пор просит добавки.
Квартиру опечатали. Она стоит пустая. Соседи проходят мимо, прижимаясь к стене, крестятся. Даже бродяги обходят подъезд стороной. Там поселился холод. Летом из замочной скважины тянет могильной стылостью.
А я… Я изменился.
Перестал пить квас. Он вызывает рвоту. Тошнота подступает, когда вижу мясо.
Мой цинизм, копившийся годами, превратился в ледяное отвращение к городу, к людям, к этим бетонным коробкам, где за тонкими стенами сходят с ума.
Через месяц продал квартиру за бесценок. Уехал в глушь — деревня в полутораста километрах, до ближайшего соседа километр леса.
Купил ружьё. Хорошее, двуствольное. Теперь охочусь. Бью уток, зайцев.
Зверь честен. Он убивает, чтобы жить, а не потому что сошёл с ума от нищеты и злобы.
По вечерам, сидя у печи и чистя ствол, я иногда чувствую тот запах. Сладковатый, густой — варёного мяса. И знаю: от него мне уже не отмыться.
И иногда, в тишине, мне кажется, что за дверью кто‑то скребётся. Тихо. Настойчиво. Как будто хочет войти. И в этом скрежете я различаю знакомый голос: «Мама…»
