Судороги цивилизации
Окна залиты ночной темнотой.
Серое зимнее утро в посёлке Воронья Лощина. Снаружи воет ледяной ветер, швыряет в стёкла колючую снежную крупу.
Я резко сбрасываю одеяло. Ступни касаются пола — холод ударяет, как стена.
— Вставай, Марк, — шепчу себе. — Этот день надо пережить. Вся жизнь должна поместиться в нём.
Надеваю заранее приготовленную тёплую одежду. Перед выходом гляжу в окно: небо тёмное от края до края. Ветер бешено трясёт ветви старых елей, воет, ревёт по улицам, как разъярённый зверь.
Наливаю в чашку горячую воду из термоса, разжигаю печь. Сажусь, ставлю ноги на стол и пью маленькими глотками. Одновременно листаю потрёпанную книгу — «Моби Дик» уже почти рассыпается в руках.
— Чтение питает ум, вода — тело, — бормочу я, пытаясь найти в этих словах опору.
Выхожу наружу. Ледяной поток воздуха сжимает дыхание. Я кутаюсь в старый шарф и ускоряю шаг.
Холмы
По дороге встречаю старуху Агафью. Она стоит, сгорбившись, с пустым мешком у забора заброшенного дома.
— Доброе утро, Марк, — хрипло говорит она.
— Доброе, — отвечаю без интонации.
— Ты опять к холмам? Там ещё что‑то осталось?
— Немного. Шиповник, мята, пара гнилых яблок.
— Возьми меня с собой. Я не много возьму, честно…
Я молчу. Смотрю на её трясущиеся руки, на впалые щёки. Лимит жалости исчерпан.
— Лучше оставайся здесь, Агафья. На холмах опасно.
— Но я…
— Прости.
Она опускает голову. Я иду дальше.
На склонах плато ветер свистит ещё яростнее. Я ползу по холмам, стараясь не шуметь. Издалека вижу яблоню, на ней остались плоды.
— Ещё пара дней — и всё, — говорю сам себе. — Потом снег окончательно завалит тропы.
Срезаю подпорченные яблоки, складываю в карманы. Гранат треснул прямо на ветке. Несколько зёрен чёрные, но другие целы. Шиповник и мяту набиваю во внутренние карманы.
— Хватит. Надо успеть до рассвета, — шепчу, оглядываясь по сторонам.
Город
В центре города, у старой аптеки, встречаю мальчишку лет двенадцати. Он дрожит от холода, глаза лихорадочно блестят.
— Дядя Марк, — тихо говорит он. — У вас нет чего‑нибудь? Хоть крошки хлеба?
Я достаю из кармана сухарь, протягиваю.
— Держи. Но больше так не делай. Не подходи к незнакомцам.
— Спасибо, спасибо! — он хватает сухарь и убегает.
Я иду дальше, к площади. На стенах сохранились надписи прежней жизни:
«Танцуй со мной»… «Выйди из своей тюрьмы, чтобы перестать быть как все»… «Восстань»…
А теперь — новые: «Кто стёр голоса», «Мы были здесь», «Продолжай дышать».
Останавливаюсь перед одной надписью. Три слова, выведенные белой краской:
«Солнце. Дорога. Море.»
— Да, — говорю вслух. — Солнце. Дорога. Море.
Центр
На площадь въезжает большая машина с ржавым кузовом. Мотор громко гудит, машина медленно катится, останавливается. Из кузова спрыгивают двое в масках и с оружием.
— Всем стоять! — кричит один. — По одному! Крупа на сегодня — овёс!
Люди выползают из укрытий. Я встаю в очередь. Впереди меня — женщина с ребёнком на руках. Малыш плачет, она пытается его успокоить.
— Тише, тише, — шепчет она. — Сейчас будет еда.
Раздача идёт молча. Кто‑то пытается схватить больше — раздаётся выстрел. Женщина вздрагивает, прижимает ребёнка к себе.
— Не бойся, — говорю ей. — Просто бери своё и уходи.
— Вы думаете, это когда‑нибудь закончится? — спрашивает она дрожащим голосом.
— Не знаю. Просто бери и уходи.
Получаю свою порцию овса. Когда площадь пустеет, вооружённые грузят мёртвых в кузов. Машина заводится и уезжает.
— Судороги цивилизации, — бормочу я. — Медленное умирание.
Сон
Этой ночью мне снится лес. На листьях, кустах, травинках — крошечные человечки. Они полупрозрачные, с чёрными глазницами.
— Что вы хотите? — спрашиваю я одного.
Он смотрит на меня блестящими глазами, как зёрна проса. Беззвучно говорит:
— Вы не выберетесь отсюда. Вы все останетесь здесь.
— Я не обижу тебя, — пытаюсь улыбнуться я.
Он повторяет:
— Вы все останетесь здесь.
Просыпаюсь в холодном поту. В ушах всё ещё звучит его голос.
Сад
Иду к старому саду. Когда‑то здесь жил старик Иван. Он выращивал инжир, гранаты, яблоки.
— Заходи, Марк, — говорил он. — Бери, что созрело.
Теперь сад заброшен. От хижины ничего не осталось. Я поднимаюсь по осыпавшимся ступеням, срываю последний гранат.
— Всё кончено, — шепчу я. — Больше ничего не будет.
Возвращаюсь домой. Ветер воет всё яростнее, словно пытается заглушить мои мысли.
Захожу в дом, закрываю дверь. Разжигаю печь, наливаю последнюю горячую воду.
— Один день прошёл, — говорю себе. — Ещё один надо пережить.
Сажусь у огня, открываю «Моби Дика». Страницы шуршат, как сухие листья.
— Ещё один день, — повторяю. — Ещё один…
Но в глубине души я знаю: следующий день может стать последним. Ветер за окном воет всё громче, будто смеётся над моими надеждами.
Great