Рассказ «Валя»
Автор: Надежда Тэффи
Мне шёл двадцать первый год.
Ей, моей дочери, четвёртый.
Мы не вполне сходились характерами.
Я была в то время какая-то испуганная, неровная, либо плакала, либо смеялась.
Она, Валя, очень уравновешенная, спокойная и с утра до вечера занималась коммерцией — выторговывала у меня шоколадки.
Утром она не желала вставать, пока ей не дадут шоколадку. Не желала идти гулять, не желала возвращаться с прогулки, не желала завтракать, обедать, пить молоко, идти в ванну, вылезать из ванны, спать, причёсываться,— за всё полагалась плата — шоколадки. Без шоколадки прекращалась всякая жизнь и деятельность, а затем следовал оглушительный систематический рёв. И тогда я чувствовала себя извергом и детоубийцей и уступала.
Она презирала меня за мою бестолочь — это так чувствовалось, но обращалась со много не очень плохо. Иногда даже ласкала мягкой, тёплой, всегда липкой от конфет рукой.
— Ты моя миленькая,— говорила она,— у тебя, как у слоника, носик.
В словах этих, конечно, ничего не было лестного, но я знала, что красоту своего резинового слонёнка она ставила выше Венеры Милосской. У каждого свои идеалы. И я радовалась, только старалась при посторонних не вызывать её на нежность.
Кроме конфет, она мало чем интересовалась. Раз только, пририсовывая усы старым тёткам в альбоме, спросила вскользь:
— А где сейчас Иисус Христос?
И, не дожидаясь ответа, стала просить шоколадку.
Насчёт приличий была строга и требовала, чтобы все с ней первой здоровались. Раз пришла ко мне очень взволнованная и возмущённая:
— Кухаркина Мотька вышла на балкон в одной юбке, а там гуси ходят.
Да, она была строга.
Рождество в тот год подходило грустное и заботное. Я кое-как смеялась, потому что очень хотела жить на Божьем свете, и ещё больше плакала, потому что жить-то и не удавалось.
Валя со слонёнком толковала целые дни про ёлку. Надо было, значит, непременно ёлку схлопотать.
Выписала, по секрету, от Мюра и Мерелиза картонажи. Разбирала ночью.
Картонажи оказались прямо чудесные: попугаи в золотых клеточках, домики, фонарики, но лучше всего был маленький ангел, с радужными слюдяными крылышками, весь в золотых блёстках. Он висел на резинке, крылышки шевелились. Из чего он был,— не понять. Вроде воска. Щёчки румяные и в руках роза. Я такого чуда никогда не видала.
И сразу подумалось — лучше его на ёлку не вешать. Валя всё равно не поймёт всей его прелести, а только сломает. Оставлю его себе. Так и решила.
А утром Валя чихнула,— значит, насморк. Я испугалась.
— Это ничего, что она на вид такая толстуха, она, может быть, хрупкая. А я не забочусь о ней. Я плохая мать. Вот ангела припрятала. Что получше-то, значит, себе. «Она не поймёт»!.. Оттого и не поймёт, что я не развиваю в ней любви к прекрасному.
Под сочельник, ночью, убирая ёлку, достала и ангела. Долго рассматривала. Ну, до чего был мил! В коротенькой, толстой ручке — роза. Сам весёлый, румяный и вместе нежный. Такого бы ангела спрятать в коробочку, а в дурные дни, когда почтальон приносит злые письма и лампы горят тускло, и ветер стучит железом на крыше,— вот тогда только позволить себе вынуть его и тихонько подержать за резиночку и полюбоваться, как сверкают золотые блёстки и переливаются слюдяные крылышки. Может быть, бедно всё это и жалко, но ведь лучше-то ничего нет…
Я повесила ангела высоко. Он был самый красивый из всех вещиц, значит, и надо его на почётное место. Но была ещё одна мысль тайная, подлая: высоко, не так заметно для людей «маленького роста».
Вечером ёлку зажгли. Пригласили кухаркину Мотьку и прачкиного Лёшеньку. Валя вела себя так мило и ласково, что чёрствое сердце моё оттаяло. Я подняла её на руки и сама показала ей ангела.
— Ангел? — деловито спросила она.— Давай его мне.
Я дала.
Она долго рассматривала его, гладила пальцем крылышки.
Я видела, что он ей нравился, и почувствовала, что горжусь своей дочерью. Вот ведь на идиотского паяца не обратила никакого внимания, а уж на что яркий.
Валя вдруг, быстро нагнув голову, поцеловала ангела… Милая!..
Тут как раз явилась соседка Нюшенька с граммофоном и начались танцы.
Надо бы всё-таки ангела пока что спрятать, а то сломают они его… Где же Валя?
Валя стояла в углу за книжным шкафом. Рот и обе щеки её были вымазаны во что-то ярко-малиновое и вид её был смущённый.
— Что это? Валя? Что с тобой? Что у тебя в руке?
В руке её были слюдяные крылышки, сломанные и смятые.
— Он был немножко сладкий.
Нужно скорее вымыть её, вытереть ей язык. Может быть, краска ядовитая. Вот о чём надо думать. Это главное. Кажется, слава богу, всё обойдётся благополучно. Но отчего же я плачу, выбрасывая в камин сломанные слюдяные крылышки? Ну, не глупо ли? Плачу!..
Валя снисходительно гладит меня по щеке своей мягкой рукой, тёплой и липкой, и утешает:
— Не плачь, глупенькая. Я тебе денег куплю.
Год: 1926
