Глаза леса без имени…
Ночь опустилась на мир, густая, чернильная, и лишь тонкий серп луны, словно изогнутый коготь, царапал бархат небес. В такую ночь, когда даже ветер замирал, прислушиваясь к чему-то неведомому, старик Ефим, чьи глаза видели больше, чем могли рассказать его уста, любил рассказывать истории. И сегодня, когда огонь в камине лениво лизал почерневшие поленья, отбрасывая пляшущие тени на стены, он начал:
«Есть на свете места, куда не ступает нога человека. Не потому, что они недоступны, а потому, что сама земля отторгает их. И одно из таких мест – Лес без имени. Ни на одной карте его не найти, ни один проводник не укажет к нему дорогу. Он просто… есть. И всегда был.
Говорят, что даже птицы облетают его стороной. Звери, что живут на его окраинах, никогда не заходят вглубь. И не потому, что там нет еды или воды. А потому, что там… нет жизни. В привычном нам понимании.
Первым, кто осмелился зайти в Лес без имени, был молодой охотник по имени Игнат. Смелый был парень, безрассудный. Поспорил он с друзьями, что принесет из этого леса шкуру редкого зверя, которого никто никогда не видел. Смеялись над ним, отговаривали, но Игнат был упрям.
Вошел он в лес на рассвете. Сначала все было как обычно. Высокие сосны, пахнущие смолой, мягкий мох под ногами. Но чем дальше он углублялся, тем страннее становилось. Деревья становились выше, их кроны сплетались так плотно, что солнечный свет почти не проникал. Воздух стал тяжелым, неподвижным, словно застыл. И тишина… Такая тишина, что звенело в ушах. Ни шороха, ни писка, ни шелеста листьев. Абсолютная, мертвая тишина.
Игнат шел, и ему казалось, что он не просто идет, а проваливается в какую-то бездонную пропасть. Время потеряло смысл. Он не знал, сколько часов или дней он провел в этом лесу. Голод и жажда не мучили его, но что-то другое, более страшное, начало подкрадываться.
Он стал замечать, что деревья вокруг него… меняются. Их стволы изгибались в причудливых, неестественных формах, словно корчась от боли. Ветви переплетались, образуя подобие скрюченных пальцев, указывающих куда-то вглубь. А потом он увидел их.
Глаза…
Они были повсюду. В коре деревьев, в тени под кустами, в глубине темных расщелин. Не человеческие глаза, и не звериные. Они были… древние. Пустые, но в то же время полные невыразимой тоски и чего-то еще, от чего кровь стыла в жилах. Они не моргали, не двигались, просто смотрели. На него.
Игнат попытался бежать. Но ноги не слушались. Казалось, что корни деревьев опутывают его лодыжки, не давая двинуться с места. Он чувствовал, как что-то невидимое, но осязаемое, тянется к нему, обволакивает, проникает под кожу.
Он слышал шепот. Не слова, а скорее… мысли. Чужие, древние, полные отчаяния и голода. Они проникали в его разум, смешивались с его собственными мыслями, искажая их. Он начал забывать, кто он, откуда пришел, зачем.
Последнее, что Игнат помнил, это ощущение холода. Не того холода, что пробирает до костей, а холода, что проникает в самую душу. И потом… темнота.
Через неделю, или, может быть, месяц, Игната нашли на окраине Леса без имени. Он сидел, прислонившись к старому, поросшему мхом пню, и смотрел в пустоту. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было ни проблеска мысли, ни узнавания. Они были такими же, как те глаза, что он видел в лесу – древние, пустые, полные невыразимой тоски.
Его тело было истощено, но не было на нем ни царапины, ни следа борьбы. Одежда была цела, но казалась выцветшей, словно он провел в лесу не недели, а годы. Когда к нему подошли, он не отреагировал. Он просто сидел, и из его рта доносился тихий, монотонный шепот. Не слова, а набор звуков, похожих на шелест сухих листьев, на скрип старых ветвей, на что-то, что не должно было исходить от человека.
Его принесли домой, пытались лечить, но ничего не помогало. Игнат так и не заговорил. Он не ел, не пил, но и не умирал. Он просто существовал, его тело было живым, но душа, казалось, осталась где-то там, в Лесу без имени. Иногда, когда наступала ночь, и луна пряталась за тучами, из его глаз начинали течь слезы. Черные, как смола, слезы, которые оставляли на его щеках темные, несмываемые полосы.
Иногда, в самые темные часы, те, кто находился рядом с ним, слышали, как из его груди вырывается глубокий, протяжный вздох. Вздох, полный такой древней, такой всепоглощающей печали, что от него стыла кровь в жилах. Казалось, что это не Игнат вздыхает, а сам Лес без имени, через его уста, оплакивает что-то давно потерянное, что-то, что было поглощено его бездонной тьмой.
Игнат прожил еще несколько лет в таком состоянии, медленно угасая, словно свеча, которую забыли потушить. И когда он наконец умер, его тело было легким, как пух, а кожа – сухой и шершавой, как кора старого дерева. А в его глазах, даже после смерти, осталась та же пустая, древняя тоска.
С тех пор никто больше не осмеливался заходить в Лес без имени. И даже те, кто живет на его окраинах, стараются не смотреть в его сторону, особенно когда наступает ночь. Потому что иногда, в самые тихие часы, когда ветер замирает, а луна прячется за тучами, можно услышать, как из глубины леса доносится тихий, монотонный шепот. Шепот, похожий на шелест сухих листьев, на скрип старых ветвей, и на что-то еще, что не должно было исходить от человека. И если прислушаться внимательнее, то можно различить в этом шепоте древние, чужие мысли, полные отчаяния и голода. И тогда становится ясно, что Лес без имени не просто существует. Он ждет. И он помнит.»
Старик Ефим замолчал, и в комнате повисла тяжелая тишина. Огонь в камине догорел, оставив лишь тлеющие угли, которые отбрасывали на стены призрачные тени. За окном выла вьюга, и казалось, что в этом вое слышится отголосок того самого шепота, что доносился из Леса без имени. И каждый, кто слушал эту историю, чувствовал, как холод проникает в самую душу, и как что-то невидимое, но осязаемое, тянется к нему из темноты.
Н.Чумак
